Книга Курс на СССР: Переписать жизнь заново!, страница 67 – Андрей Посняков, Тим Волков

Внезапно в тишине пророкотал мотор. Я затаил дыхание. На площадку, подпрыгивая на ухабах, выкатился потрёпанный «Москвич-412». Он резко затормозил, из него вывалился Гога. Он был пьян.

Пошатываясь, Гога что-то невнятно пробормотал себе под нос. Потом встал у колеса и начал мочится.

Его «крепкие ребята» так и не появились. Видимо, после моего разгрома его авторитет сильно пошатнулся, и никто не захотел идти с ним на ночную авантюру. А может и сам Гога пожадничал делить общую выручку на всех и решил все забрать себе.

Дверь подсобки со скрипом открылась, и на площадку вышел председатель Евшаков.

— Ты один? — его голос прозвучал резко и громко в ночной тишине. — Где же остальные? Я же сказал, еще кого-то взять!

Гога что-то промычал в ответ, бессвязно размахивая руками. Евшаков смерил его взглядом, полным презрения и злости.

— Ты что, пьяный?

— Я чуть-чуть, только горло смочить!

— Ах ты, шантрапа пьяная… Кто грузить будет, я тебя спрашиваю?

— Вдвоем справимся! — промямлил тот.

— Вдвоем! Ты на ногах еле держишься! Еще и за руль в таком состоянии садился? — зашипел Евшаков, потом, немного успокоившись, махнул рукой. — Ладно, черт с тобой. Придется потаскать. Только смотри, если разобьешь что-нибудь, вычту из оплаты вдвойне!

Председатель нехотя повернулся, звякнул ключами и открыл тяжелый навесной замок на двери склада. Дверь со скрипом отъехала в сторону, открыв черную дыру входа.

И тут началось. Они стали выносить коробки. Гога ковылял, спотыкаясь о собственные ноги, но жажда легких денег, видимо, заставляла его держаться более-менее вертикально. Евшаков, злой и мрачный, работал молча, с каменным лицом, бросая тяжелые деревянные ящики в кузов и багажник «Москвича» с такой силой, что машина покачивалась.

Я поднял «Вилию». Сердце колотилось где-то в горле. Мой палец нажал на спуск.

Щёлк. Фотоаппарат едва слышно щёлкнул. Первый кадр: Евшаков выносит из склада ящик с надписью «Масло сливочное».

Они прошли внутрь склада. Я перебежал в другую заросль, ближе к машине.

Щёлк. Второй кадр: Гога, с перекошенным от натуги лицом, волочит коробку с макаронами. Рядом стоит Евшаков, смотрит на него с нескрываемым отвращением.

Щёлк. Третий кадр: Крупный план. Руки председателя, впившиеся в ящик с тушёнкой. На заднем плане — открытая дверь склада, за которой видны пустые полки.

Я снимал, забыв обо всем. О колючках, о затекших ногах, о риске. Передо мной была история. Настоящая, без приторной сладости лозунгов плакатов. Не приукрашенный отчет о колхозном празднике, а грязная изнанка системы.

Евшаков, заметив, что Гога вот-вот уронит ящик с консервами, схватился за другой конец.

— Да ты что делаешь, остолоп! Аккуратнее!

— Попрошу без оскорблений, — пьяно рявкнул Гога.

— Да заткнись ты! Раскричался тут! Неси давай!

Они понесли коробку вместе, переругиваясь.

Щёлк. Еще один кадр. Два вора, один от власти, другой от улицы, несущие награбленное. Идеальный символ.

Наконец, «Москвич» был забит под завязку. Евшаков, тяжело дыша, захлопнул заднюю дверцу. Он достал из кармана смятые купюры, сунул их Гоге в руку и что-то резко сказал. Тот, почти не глядя, запихал деньги в карман и, пошатываясь, побрел прочь, в темноту, не оглядываясь.

Евшаков еще секунду постоял, оглядывая площадку, потом плюнул, сел за руль и завел мотор. «Москвич» рванул с места и скрылся в ночи, увозя с собой доказательства.