Книга Земский докторъ. Том 10. Улыбка мертвеца, страница 13 – Андрей Посняков, Тим Волков

— А ночью ничего не слышали?

— Да я за ночь до этого не спала совсем, мучилась со спиной. Да потом весь день еще делами по дому занималась. Устала так. Едва легла — и уснула сразу же. Даже не поцеловала мужа, хотя обычно…

Она не договорила.

— Он ничего не говорил перед сном? Не жаловался? Не было каких-то странных слов?

— Нет, — покачала головой Марья Ивановна. — Всё как всегда. Ужинали, разговаривали о пустяках. Он был спокоен. Даже… знаете, последние дни он как-то просветлел лицом. Я думала, от погоды. Погода стояла в те дни дивная.

Петров внимательно слушал, не перебивая. Фотография девочек стояла перед глазами. Две маленькие девочки в белых платьицах, утонувшие два года назад. И отец, который, по словам вдовы, «просветлел» перед смертью.

— Марья Ивановна, простите за вопрос, он может показаться вам бестактным, но я должен спросить. — Петров помедлил, подбирая слова. — После гибели дочерей… как ваш муж переносил это горе? Оно отпустило его со временем или…

Она подняла на него глаза. В них была боль, но и понимание — она уже догадалась, к чему он клонит.

— Вы хотите спросить, не наложил ли он на себя руки? Не отравился ли чем? Или, может, сердце не выдержало тоски? — Она покачала головой. — Нет, господин доктор. Я знаю, о чём вы думаете. Многие думали. Соседи шептались, что он с горя рехнулся и руки на себя наложил. Но это неправда.

— Откуда вы знаете?

— Потому что я его знала, — просто ответила вдова. — Двадцать лет прожили. Он был человеком верующим, глубоко верующим. Самоубийство для него — грех смертный. Он бы никогда. И потом… — она помолчала, — после того как девочки ушли, он не в тоску впал, а в молитву. В церковь ходил каждый день, с батюшкой подолгу беседовал. Я думала, вера его спасёт. И вроде бы спасла — он стал спокойнее, светлее. Я даже радовалась. А потом… — голос её сорвался. — А потом он просто не проснулся.

Петров слушал, и версия о самоубийстве таяла на глазах. Верующий человек, нашедший утешение в молитве, вряд ли стал бы губить душу смертным грехом. Но тогда что?

— Марья Ивановна, а сны? Он не рассказывал вам о своих снах? Может, в последние дни что-то особенное снилось?

Она задумалась, наморщив лоб.

— Сны… Он говорил как-то, что ему часто снится Волга. И девочки наши. Будто они идут по берегу, зовут его. Но это было давно, ещё в первое время после… А перед смертью — не припомню. Нет, не рассказывал.

— А утром, когда вы его нашли… вы говорите, он улыбался. Как будто видел хороший сон?

— Да, — тихо сказала Марья Ивановна. — Именно так. Будто видел сон. Самый счастливый в жизни. И не захотел просыпаться.

Она закрыла лицо руками. Плечи её вздрагивали.

Петров и Березин переглянулись. Разговор дал мало — версия о самоубийстве отпала, но ничего нового не появилось. Только вот эта улыбка. Счастливый сон. И Волга, которая приснилась учителю задолго до смерти. Волга, где утонули его дочери.

Они допили чай в молчании. Петров поблагодарил вдову, осторожно, стараясь не потревожить ещё больше. Она проводила их до калитки и долго смотрела вслед, стоя на крыльце, маленькая, сгорбленная, в своём вечном тёмном платке.

Когда они отошли достаточно далеко, Березин закурил, глубоко затянулся.

— Ну что, Иван Павлович? Самоубийство отпадает?

— Отпадает, — согласился Петров. — Если она не лжёт. А она не лжёт.