Книга Обострение, страница 46 – Андрей Посняков, Тим Волков

— Бежит, собака! Через окно! — взревел Гробовский, вскакивая.

Лаврентьев, матерясь, кинулся за угол.

— Уходит, Пётр Николаич!

Митрий, долговязый, в рваном тулупе, мчался к оврагу, сжимая ружьё. Его тень металась по снегу, как загнанный волк.

— Стой, собака! — заорал Гробовский, бросаясь в погоню.

Лаврентьев отстал.

— Уйдёт, гад! Уйдет!

Митрий, добравшись до кромки оврага, обернулся. Глаза дикие.

— Окружай! Брось оружие, Митрий! Брось!

Но тот и не думал. Противник вскинул ружьё, выстрелил наугад. Пуля взвизгнула над ухом доктора, снежная крошка осыпала лицо.

— Ох ты ж!..

— Ложись, Палыч! — крикнул Гробовский, падая в снег.

— Брось оружие! Стрелять буду! Приказываю!

Лаврентьев, не целясь, выстрелил из нагана. Раз, другой. Митрий вскрикнул, выронил ружьё и рухнул, покатившись вниз по склону.

— Попал! Алексей Николаич, заходи слева! Ружье возьми!

Подбежав, они увидели Митрия, скорчившегося в снегу. Кровь, ярко-алая, текла из виска, пропитывая тулуп. Противник не двигался.

Иван Палыч склонился, нащупал пульс. Пальцы дрожали.

— «Удачно» попал, — тихо сказал он, глядя на Лаврентьева. — Точно в голову пуля угодила. Мёртв.

— М-да… — сухо протянул Лаврентьев.

Гробовский, тяжело дыша, сплюнул:

— Чёрт, Пётр Николаич, ты что, целился не умеешь?

Бледный пристав покачал головой:

— По ногам бил… чтоб остановить. С неудобной позиции… Да сам же видел!

— Ладно, — отмахнулся Гробовский. — Чего уж теперь. У него к тому же ружье было, если бы не мы его, то сами могли бы вот так тут лежать. Меня вон едва не убил, — он повернулся к доктору. — Опять Иван Палыч спас.

Потом вновь повернувшись к Лаврентьеву, сказал:

— Будь тут, Пётр Николаич, а мы за следователем, вызвать нужно, оформить все как положено.

* * *

Морозный воздух щипал щёки и редкие прохожие Зарного спешили по домам. Холодало. Улица, ведущая от школы к больнице, была пустынна, лишь снежок приятно поскрипывал под сапогами Анны Львовны. Её тёмное пальто колыхалось в такт шагам. Вдалеке лаяла собака, да где-то скрипела телега.

Анна, задумавшись, не заметила, как из-за угла трактирного сарая вынырнул Яким Гвоздиков.

— Анна Львовна, голубушка! — хрипло позвал он, шатаясь.

Пахнуло крепким перегаром.

— Яким? — растерялась девушка.

Тот пьяно улыбнулся. Шапка съехала на лоб, а в руке болталась початая бутылка. Глаза мутные, как болотная вода, жадно оглядели учительницу.

— Он самый! Куды ж вы одна, в эдакой холод, красавица? Погрейтесь со мной!

Анна остановилась, выпрямив спину. Её лицо, обычно мягкое, стало строгим.

— Яким Фомич, вы пьяны, — отчеканила она. — Ступайте домой, не позорьтесь.

Она шагнула в сторону, но Гвоздиков, ухмыляясь, преградил путь.

— Да что вы, царевна Несмеяна? — повысил он голос. — С доктором-то воркуете, а мне, простому, шиш с маслом? Я, между прочим, в трактире не последний человек!

Его громкий дребезжащий голос разнёсся по улице, и из соседнего двора выглянула старуха в платке, неся коромысло. За ней, хихикая, подтянулись двое мальчонок в зипунах, а следом — баба с ребёнком на руках и мужик с топором, шедший с дровяного сарая.

— Яким Фомич, уймитесь. Вам лечиться надо, а не языком молоть.

— Лечиться? Так я не болен!

— От зависимости вашей! Идите домой, проспитесь, вон народ уже собирается. Не позорьтесь.