Книга Обострение, страница 14 – Андрей Посняков, Тим Волков

* * *

Иван Палыч, вернувшись в больницу из дома Анны, чувствовал, как усталость, словно свинец, тянет к земле. Сапоги, всё ещё мокрые от снега, скрипели по деревянному полу, а саквояж, отяжелевший от лекарств, оттягивал плечо. Пора уже было выгрузить все в сейф.

В приемной кто-то тихо шуршал.

«Неужели, мыши?» — с сожалением подумал доктор. Осень, становиться холодно, вот и лезут. Нужно будет организовать дератизацию. Или на худой конец кота взять. Не дело, чтобы в больнице мыши водились.

Парень толкнул дверь кладовой. Сейф, старый, с облупленной краской, стоял в углу, за шкафом с бинтами. Там хранилось все ценное, в том числе и морфин. Иван Палыч отпер его, аккуратно разложил склянки по полочкам. Потом сделал необходимые записи в журнале прихода лекарственных средств и расслабился. Теперь можно и отдох…

— Иван Палыч! — дверь скрипнула и в комнату заглянула Аглая. — Там гости в приёмной! Счетоводы. От генерал-губернатора, говорят. Проверять больницу приехали. Вас требуют, сейчас же!

— Иду, — устало вздохнув, ответил доктор.

Счетоводов еще не хватало. Хотя Парфенов честно признался — отправит людей, чтобы все посмотрели, проверили. Сдержал слово.

— Ефросинью проверила? Жар есть? Маски девкам выдала? — кисло поинтересовался доктор, топая по коридору.

— Проверила, жар держится, хинину капнула, как велели. Маски на всех раздала, проинструктировала, — кивнула она, её пальцы, красные от карболки, продолжали нервно теребить подол. — Иван Палыч, там эти… счетоводы… строгие, бумаги таскают, шуршат, как мыши, шепчутся. Не нравятся они мне.

— Разберемся.

Комната, тесная, квадратная, была освещена тусклой лампой. Двое мужчин сидели за столом, заваленным бумагами. Первый, длинный и худой, как жердь, с узким лицом и впалыми щеками, напоминал постного попа. Его очки, круглые, все время норовили сползти на самый кончик длинного носа и гость возвращал их на место таким же длинным пальцем, передергивая при этом как лошадь костлявыми плечами.

Второй, толстый и низкий, с красным лицом и потным лбом, пыхтел, как самовар. Его жилет, тесный, малиновый, трещал по швам, а усы, сальные, тонкие и длинные, топорщились над пухлыми губами.

Увидев доктора, гости встали, худой — резко, толстый — с кряхтением.

— Пётр Фомич Лядов, старший ревизор, — представился худой, его голос, высокий и скрипучий, резал уши. Выцветшие глаза, холодные, как лёд, впились в Ивана Палыча. — От генерал-губернатора, по делам бухгалтерии.

— Петров, Иван Павлович, главный врач, — ответил доктор. — Да, мне господин Парфенов говорил о том, что вы прибудете.

— А я Силантий Прокофьич Буров, помощник, — прогундосил толстый, вытирая лоб платком, пахнущим луком. — Доктор Петров, стало быть? Поговорить надобно, дело серьёзное.

Иван Палыч, сев напротив, кивнул.

— Конечно, как вам будет угодно. Что за дело, господа? Больница работает в штатном режиме, раненых подлечили, выписали, тиф держим под контролем. Какие вопросы?

Лядов, щёлкнув пальцами, вытащил лист из стопки, его очки блеснули, и он, ткнув тонким узловатым пальцем в бумагу, заговорил:

— Ну что ж, тогда сразу к делу, — и как-то нехорошо улыбнулся. — Приписки, доктор Петров, приписки! Вот, обнаружилось… По бумагам в вашу больницу за полгода поставлено морфина в пять раз больше, чем вы могли использовать! Вот, смотрите: пятьдесят склянок по десять кубиков, а в журнале — только десять склянок. Где остальное? Я понимаю, что может быть ошибочка закралась где-то, забыли, запамятовали, всякое бывает. Но… Главное, — он подвинул лист, — на накладных печать вашей больницы и подпись ваша, Иван Палыч! Вроде получается, что намерено все это.