Книга Новая жизнь, страница 35 – Андрей Посняков, Тим Волков

— Ничего, Аглая, — сказал он, всё ещё улыбаясь. — Радость — дело такое, обнимает без спросу. Но ты держись, теперь работы прибавится. Людей лечить, осматривать, новых больных принимать. Справишься?

— Справлюсь! — с жаром воскликнула девушка. — Вот вам крест — справлюсь. Кстати, о больных.

Аглая стала вдруг серьёзной.

— Забыла сказать, там пришли к вам.

— Кто?

— Ефимка Пугало.

— Фамилия такая что ли? — удивился Артем.

— Фамилию то его никто уже и не помнит. Все кличут просто Пугалом. Как увидите — поймете почему. Живет на отшибе, нелюдимый.

— А что с ним?

Аглая потупила взор, её пальцы нервно сжали фартук, и она ответила хмуро, почти шёпотом:

— Скверна, Иван Палыч.

Артём стиснул зубы.

— Аглая, ну сколько раз говорил — хватит этих темных суеверий из прошлого века!

— Иван Палыч, ну там действительно Скверна, она самая. Да вы сами посмотрите — и убедитесь тогда.

Артем велел медсестре оставаться снаружи, сам шагнул в хибарку, готовясь к новому испытанию.

Внутри было сумрачно, пахло сыростью и самогоном, которым промывали бинты. На лавке у стены сидел человек — худой, сгорбленный, в рваной рубахе, прилипшей от пота к телу. Его волосы, длинные и спутанные, свисали на лицо, а руки, покрытые коростой, нервно теребили верёвку, служившую поясом. Но когда он поднял голову, Артём невольно замер. Сразу стала понятна причина клички пациента. У Ефимки не было носа. На месте, где должен быть хрящ, зияла чёрная, изъеденная язва, а кожа вокруг была воспалённой, с багровыми пятнами. Глаза юродивого, мутные и лихорадочные, впились в Артёма, губы, потрескавшиеся, шевельнулись, бормоча:

— Скверна… она меня жрёт, дохтур… Кара за грехи…

Артём почувствовал, как по спине пробежал холод. Он сразу узнал признаки: сифилис, поздняя стадия, с разрушением тканей. Третичный, когда болезнь уже не просто гноит тело, а пожирает кости и хрящи.

«Опять сифилис», — подумал Артем, вспоминая женщину с прошлого приема. Уж не муж ли с женой?

Два случая в крохотном Зарном? Это уже какая-то эпидемия, будь она неладной, тихая, но смертельная, которую деревня, с её суевериями и неграмотностью, даже не замечает.

— Ефим, — сказал Артём, стараясь говорить спокойно, хотя тревога сжимала грудь. — Ну-ка, сядь ровнее. Дай посмотреть.

Он подошёл ближе, подавляя желание отшатнуться от запаха гниющей плоти. Достал из саквояжа перчатки, которые Аглая прокипятила по его указке.

Ефимка послушно замер. Артём осмотрел язву, отметив, как глубоко она вгрызлась в ткани. Носовые хрящи были разрушены, а воспаление распространялось на щёки. Доктор проверил шею — лимфоузлы твёрдые, как камни. Кожа на руках и груди покрыта бледными пятнами, старыми следами вторичной стадии. Болезнь пожирала Ефимку годами, и никто — ни он сам, ни деревня — не знал, что это не «Скверна», а сифилис.

— Давно так?

— Года два… или три, — пробормотал Ефимка. — Сначала пятна, потом нос… жечь стало. Скверна, дохтур, она везде… в селе, в людях…

— А чего сразу не пришел? Чего ждал?

Ефимка пожал плечами.

— Не беспокоило. Думал само пройдет. Потом отварами лечился, боль отступала. Потом… вот.

Артём нахмурился. Если Ефимка заразился, значит, есть источник. Трактир? Девки, что крутятся там? Это самый распространенный путь.

Артем посмотрел на пациента. Мог ли кто-то за деньги или поддавшись уговорам, провести ночь с ним? В трактире, в сарае, в обмен на хлеб или монету? Это было возможно. Деревенская нищета толкала людей на отчаянные поступки.