Книга Черный престол, страница 119 – Андрей Посняков

Проснувшийся Авдей, не к добру поминая Бога и дьявола, пинками растолкал спящих:

— А ну, хватит дрыхнуть, псины! Подъем! Подъем, я сказал! Кто еще спит? Ах ты ж, тварь! На, получай! Вот тебе, вот!

Авдей принялся охаживать замешкавшегося парня дубинкой, с которой не расставался никогда, даже и спал с ней.

— Дальше пойдем болотами, — предупредил он во время завтрака. — Держитесь за мной, не виляйте, иначе утащат вас кикиморы в тину.

Кто-то из парней в страхе икнул, и Никифор неприязненно взглянул на него — уж лучше бы, право, перекрестился. Ну и братия! Хотя на первое время сойдут и эти. Выстроить обитель — много ль надо? Избушку-скит да небольшую церковку, вот и всё! Перезимовать — а там из этих-то кто уйдет, а кто и останется. Потом слух об обители пройдет, о смирении чернецов ее да благочестии — вот народ сюда и потянется. Никифор улыбнулся. Пожалуй, он зря тревожится.

Позавтракав оставшимся от вечера рябчиком и убрав деревянную посуду в заплечные мешки, путники зашагали вслед за проводником. Накрапывал дождик, небольшой, нудный, серенький, и ноги скользили по раскисшей тропе. Росшие по обеим сторонам ее осины роняли листья, между деревьями краснели папоротники.

— О, грибы! — Кто-то из парней кинулся было влево. Авдей тут же огрел его дубинкой по спине:

— Куда прешь, тля? Сказано было — за мной. Тут везде болотины — провалишься и не заметишь. — Он погрозил остальным кулаком и быстро ушел вперед. Показалось болото — зыбкое, вонючее, затянутое густым туманом. Под ногами захлюпала противная холодная жижа, заскрипели остатки старой гати. Где-то рядом жутко закричала выпь.

Один из парней в испуге шарахнулся в сторону. И сразу же провалился по пояс.

— Стоять! — крикнул Авдей. — Кто там поближе, киньте ему слегу.

— Уже кинули, господине.

— А ты не стой, чадо! Ляг на брюхо да греби под себя тину, греби… Вот! Ну, вылезай, вылезай. Да хватайте ж его…

Парня вытащили. Тот хрипел, выпучив глаза, не верил, что вырвался из трясины.

— Ну, что встали? Пошли! — крикнул откуда-то из тумана Авдей.

Болото закончилось к полудню — сначала на пути стали всё чаще попадаться деревья, невысокие, худенькие, а затем и побольше, покуда не превратились в целую рощу.

— Отдых, — выйдя на поляну, коротко бросил проводник.

Неподалеку, в овражке, журчал ручей. Никифор спустился к нему вместе со всеми и вздрогнул: ручей тек не просто так, а по берестяному желобу, падая небольшим водопадцем в выдолбленную из ствола толстого дерева колоду. Ни водосток, ни колода не производили впечатления запущенных или слишком древних. Но кто-то же сделал их? Значит, здесь, в этой глуши, жили люди? Впрочем, какая ж это глушь? По рассказам купцов, где-то на востоке, недалеко, есть город Чернигов, к северу, чуть подальше, — Любеч. Не такое уж и заброшенное место, хотя вот посмотришь вокруг на эти болота, урочища, папоротники, так и подумаешь, что нет на земле-матушке ни Кенугарда-Киева, ни Ладоги-Альдегьюборга, ни каких иных городов. Даже моря и того нет, не говоря уж об Ирландии.

Напившись, Никифор осмотрелся и заметил заросшую травой тропинку, уходящую на холм, в чащу. Трава была примята — должно быть, кто-то уже прошел, скорее всего проводник — его что-то не видно — прошел по обычным людским надобностям. Выждав немного — проводник так и не появился, — Никифор пожал плечами и медленно поднялся по тропинке на холм. По пути никого не встретил, лишь на вершине холма увидел смотрящего вдаль Авдея. Тот что-то шептал, верно, прикидывал дальнейший путь. И шептал — Никифор не поверил своим ушам! — по-гречески. Затем повернулся, не замечая молодого монаха, и, сотворив короткую молитву, яростно плюнул в сторону старого дуба, средь ветвей которого серебрилась деревянным окладом потемневшая от времени и дождей икона Матери Божьей.