Онлайн книга «Ватага. Император: Император. Освободитель. Сюзерен. Мятеж»
|
А на торговую площадь – запоздало! – примчались, прогрохотав по мосту, вызванные кем-то стражи верхом на сытых конях, в немецких, сверкающих на солнышке бронях, в шеломах, в кольчужицах. — Ну?! – явно любуясь собой, подбоченился, сидя в седле, десятник – парняга молодой с усами да бороденкой кудрявой. Подбоченился, подкрутил усы, на людишек – купчишек мелких да прочую теребень, что боязливо у церкви Бориса и Глеба толпились – глянул грозно: — Я вас спрашиваю! Где тут шильники? — Были шильники, – наперебой загомонили людишки. – Были! В реку кого-то скинули, а потом разошлися, неведомо, куда. Припозднилися вы, робяты! — Какие мы те робяты, смерд?! Гневно погрозив кулаком, десятник заворотил коня обратно и махнул рукой воинам: — Уезжаем. Неча тут и делать! Эй, малец… – палец в латной перчатке уперся в грудь торговца пирогами. – С чем пироги-то? — С капустой, с вязигой, с ревенем, – охотно перечислил отрок. — Давай-ко с вязигой! — Пожалте, мои господа, кушайте на здоровьице! — А вкусны! – откусив, ухмыльнулся десятник. – Ну, все, парни! Едем уже. Загрохотали по мосту через Волхов копыта сытых коней, поехали обратно в детинец довольные стражи… позади, за ними, с воплями бежал юный пирожник: — А медяхи-то? Медяхи? За пироги-то… умм… Хоть пуло б заплатили! — Я вот те заплачу! – обернувшись, десятник хлестнул в воздухе плетью. – Иди отселя, малец, цел покуда! — Чтоб вас… Ловко уклонившись от плети, пирожник побежал прочь, да остановившись на середине моста, с горечью плюнул в Волхов… …едва не угодив в голову сидевшему в небольшой лодке гребцу – дюжему вихрастому парню. Тот, правда, на плевок внимания не обратил, приналег на весла. — Куда везти-то, боярин? — На Софийскую. К Козьмодемьянскому вымолу, – едва отдышавшись, вымолвил мокрый Данила Божин. Мокрый… с подбитым глазом… да хоть живой. Навалился парняга на весла, поплыли мимо белокаменные стены детинца, засиял отраженным солнышком седой Волхов. — Скоро будем, боярин! Вон он, вымол-то. — Ну Степанко, ну ползучий гад, – вовсе не чувствуя холода, ярился Божин. – Ну, подожди-и-и… достану я тебя, смерда, достану! Христом-Богом клянусь! — Господи Иисусе Христе, и ты, святой Георгий, молю вас слезно, уповаю, упасите мужа мово, великого князя, что на московскую сторону отъехал – от мора страшного, от смертушки черной, людей упасти… Молодая, очень красивая женщина лет двадцати пяти – тридцати, крестясь клала поклоны на сверкающие златыми окладами иконы в красном углу горницы, обставленной изящной резной мебелью – комод, письменный стол с чернильным прибором из яшмы, две лавки вдоль стен, изящное полукреслице. На стене, у окна, висела гравюра с видом какого-то европейского города, само же окно со вставленными в слюдяной переплет плоскими стеклами было распахнуто настежь, на широком подоконнике в серебряном шандале, исходя ароматным дымком, горела-теплилась свечечка – от мошек да комаров. На плечи красавицы, поверх длинного темно-голубого с мелкими жемчужными пуговицами платья, был накинут невесомого желтого шелка летник, расшитый золоченым узорочьем в виде волшебных цветов и деревьев, запястья украшали витые золотые браслеты с каменьями, густые золотистые волосы, словно напоенные медом и солнцем, не забраны в косы, не спрятаны под убрус – лишь стянуты тоненьким серебряным обручем, придающим лицу некую значимость и даже аскезу. |