Книга Пират: Красный барон. Капитан-командор. Господин полковник, страница 121 – Андрей Посняков

— Вижу, что не ошибся, – граф благосклонно кивнул и, полюбовавшись пылающим оранжевым золотом закатом, задумчиво скривил губы. – Это хорошо, что у нас теперь есть каменщики. Надо строить стену – от города и до крепости. Думаю, лишней она не будет, лишь бы до сезона дождей управиться.

— Управимся, господин полковник! Клянусь Святой Девой Гваделупской – управимся, – вытянувшись, словно новобранец, доложил прораб.

Эти его слова весьма не понравились Громову, вовсе не имевшего намерений торопиться и вкалывать, как отмороженные на все головы комсомольцы двадцатых годов… или зэки тридцатых.

Уже ночью, перед сном, он так и сказал всем – тянуть как можно дольше.

— Иначе, парни, не имело никакого смысла заводиться с кладкою – какая разница, где сдохнуть – на стене или во рву.

— Лопес будет торопить, – сквозь зубы промолвил Рамон.

Андрей хлопнул в ладоши:

— А ты не торопись! Нам-то спешить некуда. Или качество, или скорость – тебе ль не знать?

— А он и знает, – растянувшись на рисовой соломе, неожиданно ухмыльнулся Сильвио. – Еще б не знать – триста лет собор строят, х-ха! А этой-то стены нам лет на сто хватит.

— Если плетками вперед не погонят, – мрачно добавил каменщик.

Индеец Саланко, Деревенщина Гонсало и Мартин Пташка в беседу не вмешивались – Деревенщина давно уже храпел, индеец вообще никогда не лез с разговорами, а вот Пташка… Похоже, тот вообще не мог прийти в себя и, отвернувшись, лежал с открытыми глазами, уставившись взглядом в стену. Конечно, работа каменщика была куда легче, нежели труд землекопа, однако это касалось здоровых молодых мужчин или хотя бы выносливого, как и все первобытные люди, индейца, но вовсе не такого субтильного юноши, как Мартин, чахнувшего буквально на глазах. Он даже перестал вспоминать Аньезу, что было совсем уж плохим знаком. С подозрением поглядывал на подростка и прораб Лопес, неоднократно уже порывавшийся отправить «бездельника» обратно в ров – «пусть там подыхает, здесь от него все равно никакого толку». Пока удавалось хоть как-то прикрывать парня, но с каждым днем делать это становилось все труднее, и нужно было срочно что-то решать. А что?

— Да ничего тут не придумаешь, – как-то в разговоре откровенно заявил Рамон. – Видать, суждено ему помереть, и тут уж что скажешь? Не наша воля, но Господа.

Каменщик набожно перекрестился и, сплюнув, исподлобья взглянул на Громова.

— А ты что о нем так печешься-то?

— Да не знаю, – молодой человек пожал плечами, он и в самом деле не знал, что сказать. – Наверно, просто привык, привязался. Да и жалко его.

— Добрый ты человек, Андреас, – тихо посмеялся Кареда. – Это только Господь да Святая Дева могут всех жалеть, а мы с тобой просто люди. О себя надо думать, о себе!

Наверное, Каменщик был прав, если рассуждать с точки зрения гламурно-пошлой идеологии «не дай себе засохнуть» и «бери от жизни все». Правда, это все же больше не к «хомо сапиенсам» относится, к животным больше, человек от зверя все же тем и отличается, что имеет потребность кому-то бескорыстно помогать, делать добро, даже подчас и совершенно незнакомым людям.

А Мартина Громов все же считал своим, сколько с ним уже вместе – и во время тяжелого плавания, и во время бунта, и здесь… Да, парень сейчас не выдержал, сломался – так что же, бросить его на произвол судьбы? Пусть помирает, «человек человеку – волк».