Книга Голос Кьертании, страница 49 – Яна Летт

Даже по этим меркам в гостиной было тесно, и я без стеснения работала локтями, пробираясь ближе к камину – туда, где, стоя на двух составленных вместе столах, обращался к собравшимся Эрик Стром.

Я хотела открыть связь между нами, сообщить, что я здесь и смотрю на него. Но передумала.

Ему было не до меня. То, как он говорил, не имело ничего общего с речью, произнесённой давным-давно в Ильморе и так впечатлившей Иде Хальсон по прозвищу Сорта.

Тогда он говорил с безупречно выверенной степенью искренности; пробегал взглядом по лицам ильморцев так, чтобы каждый поверил: знаменитый ястреб говорит только для него, одного его выделяет из многих. Тогда он произвёл на меня впечатление отличного оратора, хорошо контролирующего и голос, и лицо, знающего, как именно завладеть вниманием толпы и вызвать симпатии даже у тех, кто дрожит от страха в ожидании Шествия.

Теперь всё было иначе.

В этот раз Эрик не использовал эмоции, чтобы управлять людьми, – нет, он сам стал обнажённой эмоцией, он позволял течениям своих ярости, пыла и воодушевления подхватить и себя, и слушателей. Поток, чистая энергия, в которую он превратился, не мог не увлечь за собой других – потому что он и сам отдавался этому потоку ревностно, как верующий в храме отдаётся молитве.

Должно быть, сейчас его голос ещё и потому так действовал на присутствующих, что Эрика Строма привыкли видеть спокойным, сдержанным, иногда насмешливым. Никто прежде не видел его таким – пылким, самозабвенным.

Никто, кроме меня.

Связь между нами дрогнула, и я ощутила, как он дрожит, как кружится его голова, – а со стороны казалось, что ничему ни изнутри, ни снаружи не дано поколебать его решимость.

— …Они правы – но и не правы тоже. – Он не кричал, даже как будто не повышал голос, и всё равно сейчас каждый в гостиной хорошо его слышал. – Да, тогда, когда многие из вас пострадали, когда многие рискнули всем, вы стояли плечом к плечу, чтобы помочь мне… Но и ради того, чтобы помочь каждому в этой комнате. Я стал поводом. Только поводом, чтобы громко сказать то, что давно уже следовало. Одним это стоило карьеры. Другим – жизни.

Взгляды людей в комнате повернулись в сторону музыкального угла, где над грудой составленных у стены кивр, барабанов и гитар висела одна из картин Горре. Белые снега Стужи, алые квадраты тавловых полей, призрачные фигуры ястребов, тёмные – охотников.

Сцена охоты.

— Никто из нас не желал этой жертвы. Каждый в этой гостиной хотел бы решить дело миром.

Толпа глухо забормотала.

— И поэтому вы остановились. Мы остановились. Потому что хотели мира! Но они не прислушались к нашим условиям.

У нашего протеста не было никаких чётко сформулированных условий – и Эрик об этом прекрасно знал.

— Да, я на свободе. И благодарен каждому из вас. Вы – каждый из вас – не позволили им казнить меня за преступления, которых я не совершал. – Эрик на мгновение замолк, переводя дух, и обвёл взглядом присутствующих, ни на ком не задерживаясь долго. – Но они были бы рады сделать это. Как рады были изгнать меня из Десяти… Потому что я слишком много говорю – а они не желают слушать.

Краем глаза я заметила, как в гостиную проскользнули новые люди – трое или четверо в обычной одежде. Они не были мне знакомы. Нервы мои были напряжены до предела – и я ощутила, что и Стром заметил их.