Книга Голос Кьертании, страница 44 – Яна Летт

— А вы, значит, хотите сделать свой ход от лица другой, – медленно произнёс Мессе. – С помощью «Таинственного и необъяснимого»… Хо-хо… Срыв покровов… Ничего подобного в моей газете ещё не было.

— Разумеется, если вы передумали…

— Конечно нет! – Он перебил Строма так торопливо, будто боялся: вот сейчас мы с ним встанем и уйдём к кому-то посмелее и посговорчивее.

Сознавал ли господин Мессе: прежде всего мы пришли к нему потому, что никто другой не решится совершить профессиональное самосожжение ради того, чтобы нам помочь?

Я не знала, но видела, как его лицо загорается вдохновением и решимостью, становясь благородным и по-своему красивым.

— Сколько у вас времени? Можем начать прямо сейчас?

«Хорошо бы быть в Гнезде через пару часов».

«Думаешь, все будут там?»

«Анна об этом позаботится. Но даже если нет… Я уверен, сегодня мало кто выйдет на службу».

— Давайте начнём прямо сейчас. Если не хватит… материала, я вернусь к вам вечером.

— Отлично, – лихорадочно пробормотал редактор. – Если печатать всю ночь… Первую часть тиража мы сможем пустить в оборот уже завтра утром. И параллельно продолжим печатать. Подождите меня. Я принесу блокнот… и, разумеется, ещё печенья.

Он скрылся в дальней комнатке, и Эрик сжал мою руку.

«Всё прошло лучше, чем я ожидал. Ты молодец».

«Подожди. Возможно, он напишет, что при вашем разговоре присутствовал говорящий хаар».

«Даже если так, тема слишком горячая, чтобы люди не перечитали каждую строчку дважды. Поверь, у меня найдётся, чем их удивить. Люди не глупы. Они умеют и любят читать между строк – иначе зачем вообще были бы нужны газеты?»

Мы разомкнули пальцы, когда господин Мессе вернулся с дребезжащим подносом в руках.

* * *

Было уже совсем светло, когда мы покинули редакцию «Таинственного и необъяснимого».

Теперь на улицах хватало народу, и я почувствовала: за это утро Химмельборг изменился.

Лица одних прохожих казались мрачными. Других – взбудораженными, как будто люди только и ждали возможности закричать: «Вот так! Так им и надо!»

Но в глазах каждого мне виделась тревога.

Мы оставили автомеханику на окраине квартала и пешком направились к ближайшей станции. Стром шёл быстро, и мне приходилось почти бежать, чтобы поспевать за ним.

Ему всегда хорошо думалось в движении – и порой, просыпаясь посреди ночи, я сонно наблюдала за тем, как он мерит шагами спальню, будто хищник в клетке Зверосада, или засыпала под ритм его шагов этажом ниже.

В обычных обстоятельствах я бы не стала отвлекать его, но кое-что меня тяготило.

— Я тоже говорила с ним, хотя ты хотел сам. Извини.

— Не за что извиняться, Иде. Я ведь взял тебя с собой. Ты помогла. Но теперь… в Гнезде… я бы предпочёл, чтобы ты держалась в тени.

— Я понимаю. Тебе не нужно думать обо мне. Я не буду лезть под руку.

Его губы дрогнули в улыбке.

— Тебе необязательно лезть ко мне под руку, чтобы я думал о тебе, – вот в чём проблема, моя милая.

В вагоне мы погрузились в молчание. Было людно. В руках у некоторых пассажиров я заметила свежие номера «Голоса…».

— Я хотел обсудить кое-что, – сказал вдруг Стром. – Нам предстоит… напряжённый период. Но это важное дело, и оно не может ждать. Речь о твоей сестре.

Я сразу поняла, о чём именно он хочет говорить. В последнее время состояние Ласси, моей младшей сестры, ухудшалось. Перенесённая ею в Ильморе трясучка, стоившая жизни двум другим моим сёстрам и матери, прошла для неё серьёзнее, чем я думала. Долгое время, как выяснилось, она предпочитала не рассказывать мне об этом. Ада хранила её секрет, но это не могло длиться вечно. В пансионе, куда я определила их, Ласси училась хорошо, куда лучше Ады, как будто становившейся с каждым месяцем всё более легкомысленной и беспечной. Именно Ада была моей главной головной болью, именно на неё всё чаще жаловались учителя. Ласси, серьёзная и тихая, больше напоминала меня саму – и потому, когда учителя написали мне большое письмо о том, как испортились вдруг её результаты, я поняла: дело не в лени или детских капризах.