Книга Голос Кьертании, страница 229 – Яна Летт

Было и кое-что ещё.

Адела писала им в своё время письма с предложением союза.

Она так и не получила ответа ни на одно из них.

Да, она писала им всем, кроме Лери Селли, известного разве что своим легкомыслием, – по нескольку раз, презрев и гордость, и здравомыслие. Легко было оправдать первое молчание проблемами на почте, но потом…

— Они слишком боятся гнева отцов, чтобы встать с тобой плечом к плечу открыто, – говорил Арне.

Или:

— Они видят, как ты привлекаешь внимание, как сердца людей склоняются к тебе. Неудивительно, что они боятся: ведь ты можешь их затмить…

Но чем дальше, тем меньше у неё выходило верить.

На её письма не отвечали не только молодые динны, но и люди постарше, с опытом, чьи выступления на Советах можно было счесть дерзкими, только хорошо владея искусством намёков и умолчаний… Заседающие владели – но благосклонно прощали маленькие дерзости людям почтенным и в остальном безупречным.

Таким людям Адела, должно быть, казалась отвратительно прямолинейной, чрезмерно импульсивной, непростительно эмоциональной – и, разумеется, слишком молодой.

Что до сердец, склоняющихся к ней, – Аделе всё чаще казалось, что Арне выдаёт желаемое за действительное.

В одном, по крайней мере, он был прав: она и в самом деле привлекала внимание.

Скандальные заметки в газетах следовали одна за другой… Адела Ассели, из высокородной, но обедневшей семьи, неглупая, но так и не окончившая университет, открыто выступала против Рамрика, своего мужа, – богатого, влиятельного, любимого и уважаемого в высших кругах.

— Твоя смелость восхищает их, – говорил Арне.

Но со временем Адела поняла: может, кого-то из читателей газет её смелость и восхищала, но слишком многих из тех, кто в самом деле мог бы помочь ей, отталкивала.

Как-то раз, вернувшись за забытой в зале Совета записной книжкой, она услышала обрывки чужой беседы – и, увы, хорошо поняла, к кому относятся сказанные слова.

— …От нечего делать. Такие женщины любят привлекать внимание.

— Я бы на месте её мужа…

Завидев её, пожилые динны умолкли и натянуто улыбнулись. Они знали, что Адела слышала, – и это их не слишком заботило.

Дома становилось хуже и хуже. Рамрик много пил и часто ночевал невесть где. Несколько раз ручка двери её спальни среди ночи ходила ходуном. Адела сидела под одеялом тихо, как мышь в норе под снегом, и дрожала, пока тяжёлые шаги мужа не удалялись прочь. Днём они избегали друг друга, но такое положение не могло длиться вечно.

Решиться уйти? Арне говорил, что готов забрать её из дома мужа в любую минуту.

Но что потом? Каждый раз, когда она пыталась задать ему тревожащие вопросы, Арне отвечал туманно, и это не могло её успокоить.

Несколько раз Рамрику всё же удалось прорваться в спальню.

Тогда он был настойчив, и оборона Аделы слабела от страха, усталости, отвращения – и ещё того неназываемого, что заставляло тело становиться невесомым, а душу – отлетать в сторону, будто она не имеет к ней отношения.

Арне она не рассказывала – но каждый раз после чувствовала себя грязной, словно преступлением было изменить любовнику с мужем, а не наоборот.

Целыми днями она сидела в библиотеке, готовясь к заседаниям, выступлениям, встречам, – и каждое новое заседание разрушало её сильней.

Адела жила в постоянном ощущении приближающейся катастрофы. Направляясь за город на автомеханике в сопровождении динн, исключивших её из разговора, она смотрела в окно на белое сияние Стужи, мучительно ясное над чернеющими верхушками деревьев, и представляла, как оно обрушивается вниз – медленно, величественно, неотвратимо. В этих страшных фантазиях её спутницы визжали и плакали, в панике дёргали ручки автомеханики, бежали прочь, путаясь в длинных подолах… Сама Адела всегда оставалась неподвижной – сидела, безмятежно сложив руки на коленях, и смотрела прямо в лицо холоду, готовому её поглотить.