Книга Истинная роза северных варваров, страница 2 – Татьяна Бэк

— О, глянь-ка, очнулась наша подарочек, — усмехнулся один из конвоиров, бородатый детина с лицом, покрытым шрамами, словно старый дуб корой. — Уж думали, до пункта назначения доедем с тишиной.

— А лучше бы и доехали, — проворчал второй, помоложе, но не менее угрюмый. — Живая — больше мороки.

Их слова долетали до меня сквозь густой туман в голове. «Подарочек». «Варварам». «Дань». От этих слов пахнуло ледяным ветром с севера, — незнакомым и беспощадным. Но ужас был уже не острым, как укол, а тупым, всепроникающим, как этот холод, пробивающий сквозь тонкое розовое платье с вышитыми серебряными нитями узорами. Мой наряд был невероятно красивым и абсолютно бесполезным. В нём даже на молокоприёмный пункт в октябре выходить было бы самоубийством.

«Внучка Семёныча… лес… темнота…», — крутилось в мозгу обрывками. А потом — провал. И этот новый мир, новый лес, новое тело.

Я медленно, с невероятным усилием, перевела взгляд со своих рук на ноги. На грациозных ступнях красовались не грубые сапоги, а тонкие кожаные туфельки, уже промокшие насквозь, с какими-то нелепыми, но нарядными жемчужинами на носках. Безумие.

— Эй, красавица, — окликнул меня бородач, подходя ближе к повозке. Его дыхание клубилось в морозном воздухе. — Не ори, не дёргайся. Доедем до лагеря северян, сдадим тебя с рук на руки и — свободны. А ты там как-нибудь… устраивайся. Может, их вожакам понравишься. Сожалеть не будешь.

Незнакомец говорил это беззлобно, даже с какой-то грубой жалостью, как беседуют о скотине, которую ведут на убой. И в этой обыденности было самое страшное.

Молодой конвоир что-то проворчал про то, что пора бы и привал делать, и кобыла устала. Бородач кивнул, и повозка со скрипом остановилась на небольшой поляне.

Мужчины занялись лошадью, развели жаркий игривый костёр, достали из мешков какую-то жёсткую лепёшку и стали жевать. Меня сопровождающие не привязывали. Видимо, считали, что далеко не убегу. И они были правы. Я попыталась пошевелить ногами, чтобы сползти с повозки, но конечности почти не слушались, онемев от холода.

Я сидела, уставившись на языки пламени, и внутри медленно, будто тяжёлый маслозаготовительный сепаратор, начинала работать мысль. Паника — это роскошь. Паника — это когда у тебя тёплый дом, корова Зорька, которую надо доить в шесть утра, и бригадир, который вечно ворчит. Паника — это когда ты себя боишься потерять. А когда тебя уже нет… Остаётся только инстинкт. Инстинкт выживания. Который у Розы Капитоновны, то есть меня, был отточен за сорок с лишним лет не самой простой жизни.

Я глубоко вдохнула. Воздух обжёг лёгкие… Хорошо: значит, по крайней мере, дышу.

— Эй, — произнесла я, и мой новый, чуждый голос прозвучал хрипло, но уже твёрдо. Оба конвоира обернулись. — Пить.

Молодой ухмыльнулся, но бородач, помедлив, протянул мне свою флягу. Я взяла её незнакомыми тонкими пальцами, сделала глоток. Водка, — грубая, обжигающая. Я закашлялась, но тёплая волна поползла от горла к животу, отогревая изнутри. В деревне мы и хуже лечились. Самогон с перцем и мёдом, а затем на русскую печь…

— Спасибо, — выдохнула расслабленно, возвращая флягу.

Бородач смотрел на меня с любопытством.

— А ты покрепче других, подарочек, — отметил он. — Предыдущие в истерику впадали, рыдали. А ты — «пить» да «спасибо».