Книга Ненормальность, страница 23 – Нина Море

— Нельзя было убегать, Катя… - говорит, печально смотря перед собой, словно ему горько от моего поведения. И я чувствую укол совести.

На мгновения представляю, что Матвей чувствует. Он спасает меня, предупреждает об опасности, и даже… заботится, а я убегаю, не слушаю и не… берегу его. Наверное, для него мое поведение равносильно минимум - инфантильности, максимум – безрассудству.

— Прости, Матвей, я… - опускаю глаза, не знаю, что могу сказать по этому поводу. Наверное то, что нужно. Сказать то, что было бы верно, будь все, что происходит, взаправду и реально. – Прости меня… Я больше не буду убегать… Я поняла, что это очень опасно.

Нужно спросить, кто были те странные люди, что шли колонной с котомками за плечами. Что за странные волки, что приближаются только тогда, когда не светит Солнце, и что они могут найти меня, когда я плачу. Что это за место? Кто такой Матвей вообще? И почему он так, относительно, легко справился с волком.

— Матвей, почему ты меня поцеловал? – срывается с губ… Катя… Дурная голова… Это ли сейчас важно?!

Матвей озадаченно и так наивно и просто смотрит мне в глаза. Я не понимаю, что можно прочесть в его взгляде, когда темный коридор тому помеха.

— Чтобы тебе не было страшно…

— Что? – я не понимаю…

— Тогда… В заброшенных душевых… Когда ты сказала, что тебе страшно, и просила тебя поцеловать… - отвечает ровно, без единой эмоции.

— И в этот раз… когда я сказала, что мне страшно… Ты решил, что поцелуй поможет мне не бояться?

— Да! – отвечает, как биоробот, и я ловлю горечь от глубокого разочарования… которое отрезвило разум, пусть я и не просила.

Выдыхаю. Логично, что Матвей создал свои причинно-следственные связи и решил, что поцелуй – это некий способ помочь мне, если я скажу, что мне страшно. Что это такой способ утешить напуганную девушку. Хочется, и плакать, и смеяться. Но… как бы то ни было, Матвей не хотел, чтобы я боялась.

— Тебе нужно присесть, - выходит хрипло, прокашливаюсь немного. Не знала, что досада может так влиять на голосовые связки.

Тяну Матвея немного за предплечье, будто от меня будет толк, если он начнет падать. Проходим на кухню, и Матвей садится на стул, осторожно приподнимая края рубашки, обнажая укус.

— У тебя есть аптечка, антисептик? – спрашиваю, осматривая его рану. Прокус неглубокий, словно, волка прервали и не дали ему глубоко сомкнуть челюсть и вонзить свои зубы.

Матвей не отвечает, касаясь отметин от зубов. Поэтому я решаю что-то сделать самостоятельно. Ставлю чайник на огонь, достаю глубокую миску и беру чистое полотенце. Периодически оборачиваюсь на Матвея, который залип на свою рану. А что, если волк был бешеный? Нет! Не хочу даже думать об этом. Но, ко всему горькому страху, добавляется еще плачь совести, которая напоминает, что это я подвергла такой опасности Матвея. И что он может погибнуть из-за меня.

«Но нечего было красть меня по дороге!» - ругаюсь на свою совесть. Но… А что, если… Матвей тогда действительно спас меня.

Уже заливаю кипятком полотенце, даю немного остыть и отжимаю горячую тряпку, обжигая себя. Подхожу к Матвею, который устало облокотился на стену. Присаживаюсь рядом и осторожно отодвигаю его ладонь, закрывающую рану, прислоняюсь горячей тканью к кровящему следу от укуса, и Матвей вздрагивает, а следом прижимает мою руку с тканью к своему телу, сильно хмурится.