Книга Подонки «Плени и Сломай», страница 84 – Кейт Блейз

Сэм оделся, и она услышала, как его шаги удаляются к выходу. Но он остановился у двери.

— Ох, моя дорогая Кэти, — сказал он, и в голосе была усмешка. — Пастор непременно узнает об этом.

— Он посадит тебя в тюрьму, — выдохнула она, не веря, что говорит это вслух.

— Нет. — Он засмеялся. — Он женит нас.

Дверь захлопнулась.

Кэтрин лежала на холодном каменном полу, глядя на лицо Девы Марии. Слёзы текли по щекам, смешиваясь с пылью, с грязью, с тем, что он оставил на ней. Внизу живота пульсировала тупая боль. Между ног стекало липкое, чужое.

Она не знала, сколько прошло времени. Минуты? Часы? Когда силы вернулись, она поднялась. Подол юбки оказался разорван, ткань испачкана. Она одёрнула его, пригладила волосы. Посмотрела на свои руки — они дрожали.

Она вышла из церкви.

Дождь шёл с самого утра, но сейчас он казался благословением. Холодные струи били по лицу, по плечам, смывая слёзы, его запах, его прикосновения. Она шла, не разбирая дороги, прочь от церкви, прочь от того, что случилось. Ноги несли её сами, мимо домов, мимо скамеек, мимо людей, которые прятались под зонтами.

Она бежала, пока лёгкие не начали гореть. Пока не увидела старые надгробия.

Кладбище встретило её тишиной. Дождь здесь оказался не таким сильным, ветер не залетал за старую ограду. Она знала, куда идти — знала с детства, сколько бы лет ни прошло. Маленький холмик в дальнем углу, где трава всегда зелёная, где не видно чужих глаз.

Она упала на колени перед надгробием, обхватила холодный камень руками. Юбка была разорвана, колени разбиты, между ног всё ещё пульсировало чужое тепло. Она прижалась щекой к мокрой траве, вцепилась пальцами в стебли, чувствуя, как холодная влага пропитывает одежду, добирается до кожи.

— Мама, — прошептала она. — Мама...

Дождь стихал. Она лежала, свернувшись калачиком, как в детстве, когда прибегала на эту же могилу, обиженная на весь мир. Тогда она плакала, что отец не купил ей розовое платье, что Сэм дёрнул за косу, что в школе смеялись. Мать не могла её обнять, но Кэтрин всё равно чувствовала тепло. Камень хранил его. Или она просто хотела верить.

Сейчас она снова искала это тепло. Защиту. Покой.

Дождь прекратился. Когда она открыла глаза, небо оказалось чистым. Где-то за деревьями пробивалось солнце, и первый луч упал на мамину могилу, на старую лампаду, которую никто не зажигал годами. Но сейчас она горела. Или ей только казалось? Она уже не знала, где реальность, где желание верить, а где просто усталость, которая стирает границы.

Кэтрин лежала, прижимаясь к надгробию, и слёзы текли уже не от боли, а от того, что она наконец могла плакать. Здесь, где никто не видел. Где её не могли достать.

Она закрыла глаза и провалилась в темноту — без страхов, без боли. Только холодный камень и тишина. Только мамино тепло, которое она так долго искала. Настоящее или нет — неважно. Важно, что здесь, наконец, можно было не бояться. Важно, что здесь её никто не найдёт. Не тронет. Не испачкает.

Впервые за этот день она оказалась в безопасности.

Он не помнил, когда начал пить. Бутылка виски опустела первой, за ней последовала вторая. Лёд в стакане давно растаял, превратив янтарную жидкость в мутную, тёплую воду, но он всё равно пил, надеясь, что алкоголь убьёт в нём то, что проснулось после встречи с Кэтрин у фонтана. Её смех, её рука на плече Сэма, её улыбка — не ему, а ему. Это была игра. Он знал. Но знание не помогало.