Книга Подонки «Плени и Сломай», страница 4 – Кейт Блейз

Внизу табличка: Кэтрин Мур. «В начале было Слово».

Кейн перевел взгляд на девушку. Она заметила его внимание и тут же опустила глаза, щеки тронул легкий румянец. Он улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у женщин обычно подкашивались колени. Она осталась стоять ровно, лишь сильнее теребя край рукава.

— Знаешь, — сказал он, делая шаг ближе, — я уже час брожу здесь и успел подумать, что современное искусство окончательно умерло. А потом нашел твою работу. Спасибо, что не дала мне уйти совсем уж разочарованным.

Кэтрин подняла глаза — удивленно, робко. Она явно не привыкла к таким прямым комплиментам. Тем более от мужчины в идеально сидящем темном костюме, с холодными светлыми глазами и голосом, который звучал как бархат по стеклу.

— Спасибо, — выдохнула она тихо. — Я... я правда старалась.

— Это заметно, — кивнул он, разглядывая полотно. — Ты используешь пустоту не как отсутствие, а как присутствие. Редкий ход. Откуда он?

Кэтрин оживилась, в глазах мелькнул огонек:

— Я хотела показать, что Бог — это не столько форма, сколько пространство между формами. То, что мы не видим, но чувствуем. В Библии сказано: «Небо и земля прейдут, но слова Мои не прейдут». Слова — они же невидимы, но они есть. Вот и здесь — свет невидим, но он оставляет след.

Голос у нее оказался низковатый для такой хрупкой внешности, мягкий, с легкой дрожью. Она говорила искренне, без позы, без желания понравиться — просто делилась тем, что для нее важно.

Кейн склонил голову, разглядывая ее. Никакой игры, никакого кокетства. Она даже не понимала, как привлекательна в этой своей закрытости. И главное — на него это не действовало. Совсем. Впервые в жизни женщина смотрела на него и видела... что? Собеседника.

— То есть ты хочешь сказать, что Бог там, где нас нет? — спросил он, чуть подаваясь вперед. — В пустоте? В тишине?

— Наверное, — кивнула она. — Там, где заканчивается наш шум. Вы когда-нибудь молились?

Кейн моргнул. Вопрос застал врасплох.

— Не думаю, что мои попытки можно назвать молитвой, — усмехнулся он. — Скорее, торг.

Кэтрин улыбнулась — светло, без осуждения:

— Торг — это тоже разговор. Просто у Бога другие цены.

Она смотрела на него с интересом, но без того липкого восхищения, к которому он привык. Ей было любопытно, о чем он думает, а не кто он такой. Это сбивало с толку.

— А ты не боишься, — спросил он мягко, почти нежно, — что твой Бог может оказаться совсем не таким добрым, как ты думаешь? Что он — художник, которому нужна боль для красоты?

Кэтрин на мгновение задумалась, потом ответила серьезно:

— Вы говорите про страдания? Но страдания — это не Он. Это мы. Это наш выбор. А Он... Он рядом, когда больно. Как свет в пустоте.

Кейн смотрел на ее шею, закрытую тканью, на тонкий крестик, на бледную кожу у виска. Вчера он сжимал горло другой женщины, оставляя синяки. Эта говорила о свете в пустоте. Он почувствовал странный разрыв где-то внутри — между тем, что он знал о мире, и тем, во что верила она.

— Ты всегда так... спокойна? — спросил он, меняя интонацию на более легкую. — Или это только со мной?

Кэтрин смутилась, отвела взгляд:

— Я просто... говорю то, что думаю. А что, надо по-другому?

Он рассмеялся — искренне, чего давно не случалось.

— Нет. Именно так и надо. Просто мало кто так умеет.