Книга Наши лучшие дни, страница 304 – Клэр Ломбардо

Но правда и другое: Вайолет облегченно выдохнула, получив от врача подтверждение своих страхов, и облегчения этого не заслонил даже стыд. Подумать только, она обрадовалась – об-ра-до-ва-лась! – когда совет специалиста избавил ее от поездок в больницу. Нельзя, сказали Вайолет, находиться в шаге от смерти, когда ваше дитя уже в шаге от входа в этот мир. Поистине, ей нет и не может быть прощения.

Так уж и не может? Ведь Вайолет не бросила сестру! Она ведь эсэмэски писала, она звонила – на пару минут, зато каждый день. Выкраивала время из своего графика, перенасыщенного земными заботами, – ровно до той ночи, когда ее разбудил не мочевой пузырь, а трезвон стационарного телефона. И Вайолет бросила Уотта и Мэтта одних, поехала в Гайд-Парк, появилась возле дома Венди всего через несколько часов после смерти Майлза. А Венди как себя повела? Хмыкнула и говорит:

— Боже, сколько драматизма!

Короче, не Венди (вдова, между прочим), а Вайолет плакала той ночью в материнских объятиях. Вайолет, которую Венди с оскорбительно ледяным спокойствием не впустила в этот свой особняк из песчаника, поехала не к себе домой, в Эванстон, а на Фэйр-Окс-стрит. Рыдала весь отрезок пути по Чикаго-авеню, между Кедзи-авеню и районом Остин. Едва держась на ногах, переступила порог родительского дома и бросилась маме на шею.

— Я знаю, родная, все знаю. – Такой фразой встретила ее мама.

Они вместе напились чаю, а потом мама уложила Вайолет на диван, головой к себе на колени.

— Она меня даже не впустила, представляешь? – хныкала Вайолет. – А ведь я… я все делала, что в моих силах.

— Конечно, дорогая. Не волнуйся, тебе это вредно.

Вайолет то плакала, то задремывала – ее убаюкивал сладковатый запах застиранного маминого махрового халата.

— Мой доктор говорит: нельзя, когда малыша носишь, с умирающими общаться. Может, это глупо и ужасно, только я…

Мама гладила Вайолет по голове – медленно, ритмично проводила ладонью от темечка к затылку.

— Это не ужасно. Страх смерти заложен в человеке природой, Вайолет. Так же как тревога за детей. Прежде всего надо думать о живых, о беззащитных. Ты заботишься о себе и будущем ребенке. Это совершенно правильно.

— А тебя, мама, она впустила в дом?

— Да, но всего на несколько минут.

— Родную мать?! – Вайолет, опустошенная слезами и стрессом, теперь негодовала.

— Судьба нанесла твоей сестре жестокий удар, – сказала Мэрилин и, прежде чем Вайолет успела возразить – в тысячный, мол, раз слышу это в отношении Венди, добавила: – Тебе нужно расставить приоритеты, милая. У тебя все отлично. – Мэрилин погладила живот Вайолет. – Скоро появится на свет твой второй ребенок. Муж и сын здоровы. Вот и сфокусируйся на этих благах.

В первый миг Вайолет подумала: мать просто выжимает из себя оптимизм (эта ее черта всегда вызывала особое раздражение). Потом раскинула мозгами. Обратного эффекта, получалось, достигла Мэрилин. Возникла мысль: а не следует ли Вайолет извиняться – прости, дорогая Венди, за то, что нет, ну нет в моей жизни трагедий! Так, что ли? А может, на судьбу посетовать – почему у меня все расчудесно, а не как у людей? Словно Вайолет не страдала сама, словно не отказалась во многих аспектах от себя прежней, выстраивая вот эту вот пресловутую дивную жизнь?