Книга Наши лучшие дни, страница 279 – Клэр Ломбардо

Мама обвила рукой ее талию:

— Сердечко мое! Единственная из дочерей, что до сих пор прощает мне телячьи нежности заодно с сериалами о преступлениях сексуального характера.

— Спасательный круг, брошенный нам заранее, – добавил папа. – Малышке пока невдомек, что ее родители благополучно достигли дна.

Грейс сморщила нос. Не хватало, чтобы родители догадались, как ей с ними чудесно.

— Может, будем уже «Закон и порядок» смотреть, а?

Папа слегка толкнул ее локтем:

— Дипломатик ты наш. Ни минуты я не пожалел, что мы умыкнули тебя у биологических родителей.

Венди видела мужа рыдающим, бредящим, выпачканным собственными фекалиями. Ей решимости не хватало, а то бы она спросила у матери: это нормально вообще – любить с такой силой? Возможно ли, чтобы брезгливость к телесному смраду отодвигалась на второй и на третий план, чтобы нервные срывы моментально изглаживались из памяти? Нет, конечно, Венди чувствовала вонь и подавляла позывы на рвоту. Но, купая Майлза, или помогая ему усесться на унитаз, или перетаскивая в инвалидное кресло, она буквально захлебывалась от нежности. Ей казалось, она и на свет появилась с единственной целью – скрашивать его последние дни, перемещать в пространстве его почти невесомую телесную оболочку. Ребенка судьба ей не дала, зато муж – на сто процентов ее человек.

И – о чудо! – через год с лишним Майлзу заметно полегчало. Должно быть, лекарства действовали, некое волшебное противоядие освоилось-таки в его венах – Майлз снова шутил с Венди, немного поправился, уже мог в сознании досидеть до конца очередной серии «Клана Сопрано». Даже просил иногда выкатить его на террасу – в такие вечера они вместе нежились под бризом с озера Мичиган.

И неправда, что тот период – сплошной кошмар, хуже не придумаешь. В нем, в периоде, были даже поцелуи. Венди целовала Майлза в лоб – так поступала Мэрилин в их с Вайолет раннем детстве. Пробовала касаться губ, но они имели гадкий привкус – будто к трупу прикладываешься. Короче, сухие ее поцелуи (чтобы Майлз, туго соображающий от лекарств и процедур, не решил, будто его собака лижет) покрывали пространство над его веками, над сонными карими глазами.

Вот так, вот так, вот так. Лицо застывшее? Пусть. Пусть. Венди знает – он будет, внезапный трепет век; и будет их поднятие, и будет проблеск жизни в глазах. И тогда в ее груди, у сердца, прорвет плотину, захлестнет осознанием: Майлз пока здесь, с Венди, им дано еще немного времени. Его пальцы отыщут идеальное местечко – в сгибе локтя – или лягут Венди на крошечную, девичью грудь… А однажды… однажды они по старой памяти даже нашли ту самую точку, и Венди завелась с пол-оборота. Подумала: нет, не может быть, это он машинально, во сне, он сейчас руку отнимет; а может, у нее фантазия разыгралась.

— Милый, – позвала она. – Майлз! Родной мой!

Венди замерла. Майлз продолжал ее трогать, рука не обмякла. Майлз всегда умел привести ее в трепет.

— Мы с тобой? – пролепетала Венди. Фраза производила впечатление законченной как логически, так и силлабически.

— Понял. Презерватив надо надеть.

Венди отступила на шаг. Интонация – этакий пережиток асексуального периода, когда оба возвращались к жизни после Айви, когда в ходу были фразы вроде: «У тебя овуляция?», «Неподходящее время, да?», «Может, через пару дней?».