Книга Замерзшие сердца, страница 92 – Ханна Коуэн

— Мама, – зову я в тишине, надеясь, что голос не дрожит от волнения.

Ответа нет. Страх моментально перерастает в панику. Я ускоряю шаг, поднимаюсь по старой лестнице, перепрыгивая через две ступеньки.

Пожалуйста, пусть все будет хорошо.

Распахнув дверь спальни, бросаюсь внутрь, заглядывая в каждый уголок. Горло сжимается, душит меня страхом, когда не нахожу ее в крошечной комнате.

— Мам? – снова зову я, и на этот раз знаю, что мой голос дрожит. Я это слышу.

Внимание привлекает едва слышный стук, доносящийся из коридора. Быстро перебирая онемевшими ногами, мчусь к закрытой двери ванной. Кулак ударяется о треснувшее дерево и эхом разносится по коридору.

— Мама! Это Тайлер. Открой дверь. – Пока дергаю запертую ручку, слышу стон. – Открой мне дверь, пожалуйста!

Концентрируюсь на звуках тела, скользящего по испачканной плитке, которая, как я знаю, находится прямо за дверью. Чувствую, как сковываются мышцы, а дыхание в горле перехватывает. Впервые в жизни надеюсь, что она просто под кайфом.

— Тайлер. Я не могу… – Голос ее спокоен.

Слышу, как она хлопает ладонью по толстому дереву – или мне так кажется, – отчего пульс учащается, а сердце опускается в пятки. Я провожу трясущейся рукой по лицу. Думай, Тайлер. Думай, мать твою! Нужно открыть эту гребаную дверь.

— Мама, мне нужно, чтобы ты отошла от двери, ладно? Мне придется ее выбить ногой.

Слышу, как тело медленно тащится по полу, как прорывается мучительный кашель, а потом со стороны ванны раздается громкий удар.

Я отступаю на шаг, поднимаю ногу и со всей силы бью в дверь, которая ударяется о стену, разлетаясь вдребезги. И тут меня буквально отвисает челюсть: я наконец-то вижу ее. При виде избитого, покалеченного тела к горлу подступает желчь.

— Мама, – задыхаюсь я. Сердце в груди сжимается в комок.

— Тайлер, – шепчет она окровавленными губами. Из-под опухшего багрового глаза скатывается несколько шальных слезинок. Голова мамы упирается в ванну, оставляя на ней красные пятна, – лишь только поэтому она все еще не упала.

Когда мама снова заходится кашлем, меня накрывает волна необузданной ярости: мой взгляд останавливается на следах от пальцев, обвивающих шею. Я опускаюсь перед ней на колени, обхватываю ладонями разбитое лицо, провожу пальцами по свежим синякам и зажмуриваю глаза.

— Ты что-нибудь принимала? – выдавливаю я вопрос, чуть ли не задыхаясь, и покрепче берусь за ванну свободной рукой, чтобы удержать равновесие.

Она не отвечает. Ее глаза начинают медленно закрываться.

— Черт, мама! Не отключайся! Ты что-нибудь приняла? Ты под кайфом? Нужно отвезти тебя в больницу!

Зрение затуманивается; гнев начинает превращаться в ярость, пронизывая до глубины души. Она в моей груди, во рту, в венах. Такое ощущение, что она заползла мне под кожу и копошится там, как червяк в свежей грязи.

— Я не знаю.

Опускаю голову, делая взволнованный вдох.

— Что случилось? Нужно вызвать «скорую помощь».

Эти слова вызывают незамедлительную реакцию: мама открывает глаза и начинает судорожно мотать головой:

— Нет. Никаких больниц. Никаких полицейских.

Я сужаю глаза:

— Ты под кайфом, избита, и у тебя, возможно, сотрясение мозга. Тебе нужно в больницу.

— В больницу – значит, в полицию, – медленно протягивает она каждое слово.

— И что? Этот ублюдок заслуживает того, чтобы его посадили. Посмотри, что он с тобой сделал!