Книга Любимая книжница императора, страница 25 – Таша Тонева

Он не дал мне опомниться, не дал отшатнуться. Его рука скользнула за мою шею, зарылась в волосы, мягко, но твердо фиксируя мое лицо. А затем его властные губы накрыли мои…

Его губы были мягкими и удивительно теплыми. Они лишь слегка касались моих, словно проверяя, не испугаюсь ли я, не отпряну ли.

И я не отпрянула. Я замерла, парализованная шоком и странным, нарастающим любопытством. Внутри все кричало о нарушении дистанции, о неслыханной дерзости, но тело отказывалось слушаться. Оно тонуло в этом ощущении.

И поцелуй… в нем не было ничего пугающего или принуждающего. Это было… почти исследование. Медленное, методичное, всепоглощающее.

Сначала это был просто намек на прикосновение, пробуждение. Затем давление усилилось, и я почувствовала на своем языке тот самый вкус чего-то неуловимого, о котором только что читала. Это был вкус его, императора-дракона.

Вкус ночного сада, старого вина, магии и безграничной, древней силы. Вкус власти и нежности, смешанных воедино.

Я перестала дышать, перестала думать, просто существуя в этом ощущении, таком пугающем и таком желанном.

Он отступил на, дав мне глотнуть воздуха, который пах им. И затем снова сблизил наши лица. На этот раз его губы были более настойчивыми.

Они уверенно скользнули по моим, слегка надавив на них, заставив почувствовать их форму, их упругость. Это был молчаливый вопрос, и мое тело ответило на него прежде разума — губы сами разомкнулись под его нажимом в тихом, предательском вздохе.

А дракон словно смаковал этот момент, эту крошечную капитуляцию. Его губы снова начали двигаться не спеша, плавно, вырисовывая невидимый узор на моих. Они то слегка оттягивали мою нижнюю губу, то нежно покусывали верхнюю, то вновь сливались в нежном, но властном единении.

Это была игра, в которой он был главным, чутко улавливая малейшую дрожь, малейший мой отклик в ответ.

А ответ приходил, даже против моей воли.

Сначала робкое, едва заметное движение навстречу. Затем желание углубить этот поцелуй, почувствовать его вкус по-настоящему. Мысль о том, что он может ощущать тот самый «вкус страха и ожидания», заставила меня смутиться, и я попыталась отстраниться, но его рука на затылке мягко удержала меня на месте.

— Тсс, — прошептал он прямо в мои губы, и его дыхание смешалось с моим. — Не убегай. Дай себе прочувствовать.

И он продолжил.

Его язык легко, почти невесомо провел по линии смыкания моих губ, словно прося разрешения. И я, побежденная, сраженная этой ласковой, безжалостной нежностью, позволила ему…

Император и тут не торопился, исследуя, пробуя, заставляя меня отвечать ему робко, неумело, но все более уверенно.

Внутри у меня давно все плавилось и горело. Страх растворялся в нарастающем жаре, стыд — в опьяняющем чувстве избранности. Ведь в этом поцелуе не было ничего от того холодного долга из книги. В нем была настоящая жизнь. Трепещущая, горячая, настоящая.

Когда он наконец оторвался, я не сразу смогла восстановить дыхание. Я стояла, пошатываясь и тяжело дыша, держась за его мундир, чтобы не упасть. Губы горели, пылая памятью о порочном прикосновении.

Император смотрел на меня, и его золотые глаза были темными, почти черными от расширенных зрачков.

— Вот, — прошептал он своим низким и хриплым голосом. — Теперь ты знаешь вкус. Мой вкус. Запомни его, Олалия…