Книга (не) Возможный союз бывших, страница 40 – Дарья Редьяр

Я падаю на кровать, обнимаю подушку и сворачиваюсь в комочек — маленький, жалкий, беззащитный. Внутри всё кричит, разрывается на части. Хочется выть от бессилия, но я лишь сильнее прижимаю подушку к груди, словно это может заглушить боль.

— Алексис... — шепчу я в темноту, и имя дочери обжигает губы. — Прости меня, девочка. Прости, что я до сих пор не смогла тебя найти.

Слёзы текут по щекам, капают на наволочку, оставляя тёмные разводы. Я не вытираю их. Пусть. Здесь, в этой комнате, в этом доме, полном врагов, я могу позволить себе быть слабой хотя бы ночью. Хотя бы наедине с собой.

Нужно продумать план. Нужно успеть везде. Если выехать завтра на рассвете, успеть в клуб, потом на встречу, потом в таверну... Но как быть с Герминой? Адриан сможет продержаться без меня один день? Два? А если Джодэк что-то заподозрит?

Мысли путаются, тяжелеют, теряют очертания. Глаза слипаются сами собой, и я проваливаюсь в темноту, даже не заметив момента перехода.

Лабиринты. Бесконечные, каменные, холодные лабиринты.

Я бегу. Сердце колотится где-то в горле, лёгкие горят огнём, но я не останавливаюсь. Не могу.

Впереди мелькает маленькая фигурка. Светлое платьице, золотистые локоны, развивающиеся на бегу.

— Алексис! — кричу я, но голос тонет в каменном эхо, не долетая до неё. — Алексис, постой! Мама здесь!

Она не слышит. Бежит дальше, всё дальше, и я ускоряюсь, спотыкаюсь, падаю, разбиваю колени в кровь, но вскакиваю и снова бегу. Лестницы сменяются новыми лабиринтами, коридоры петляют, множатся, уводят в никуда.

Я почти нагоняю её. Почти. Протягиваю руку — и вдруг из темноты вырастает огромная, неясная фигура. Чёрный силуэт, закрывающий весь проход. Я не вижу лица, только чувствую исходящую от него угрозу.

Он преграждает мне путь к дочери.

— Не отдам! — кричу я, и внутри вспыхивает дикая, первобытная ярость. — Буду биться до последнего!

Я не думаю. Не размышляю. Я превращаюсь в зверя, в бешеную кошку, защищающую детёныша. Вооружившись собственными пальцами — ногтями, зубами, всем, что есть, — я набрасываюсь на обидчика.

Удар. Хрип. Чужая плоть под моими руками. Я царапаю, бью, не разбирая, не видя, только чувствуя одно: он не пройдёт. Он не заберёт её.

За окном гремят раскаты грома, и проливной дождь барабанит по стёклам, словно тысячи маленьких барабанщиков.

«Дождь смывает слёзы и горечь по усопшим», — думаю я, находясь в состоянии, близком к бреду.

В палате госпиталя я один. Все из-за моего происхождения и капитанского звания — соседи по палате не положены, уединение обязательно. Одиночество и неконтролируемый приём опиоидных средств, призванных заглушить боль, лишь усугубляют моё состояние.

Будь это рана от оружия, было бы проще. Но раны, нанесённые магией, заживают дольше, а болят сильнее обычных. Рваная рана на боку — это терпимо. Меня не пугает боль, я привык к ней. Но полуослепшие глаза... Мысль о том, что я могу больше никогда не увидеть её лица, терзает сильнее любой магической раны.

Дверь в палату приоткрывается, и луч яркого света на мгновение прорезает темноту ночи.

Возможно, это кто-то из лекарей. Но тогда почему они не подходят ко мне? Я пытаюсь сфокусировать затуманенное опиатами зрение, но могу различить лишь размытый силуэт.