Книга Дочь Атамана, страница 43 – Елена Анохина

— Прощай, — прошептала она. — Прощай, батя.

— Пойдем, — сказал Ахмат, и голос его был мягким, тихим. — Нам пора.

Она кивнула. Вытерла слезы, подняла узелок, перекинула через плечо. И они пошли дальше — вниз с кургана, в степь, туда, где солнце садилось за горизонт, окрашивая небо в багровый, кровавый цвет.

Закат был долгим, красивым. Тучи разошлись, и солнце, огромное, красное, опускалось в степь, рассыпая лучи по земле, по траве, по их спинам. Варя шла, глядя вперед, и чувствовала, как ветер сушит слезы на щеках, как холодный воздух остужает изрезанные ладони, как где-то в груди, вместо боли, разливается странная, горькая, но светлая тишина.

Солнце опустилось за горизонт, и степь погрузилась в сумерки. Звезды загорались одна за другой — холодные, далекие, но такие же вольные, как она. Варя шла, держась за руку Ахмата, и чувствовала, как тепло его пальцев согревает ее ладонь. Шаг за шагом, миля за милей — в неизвестность, в будущее, в новую жизнь.

— Варвара, — сказал Ахмат, когда стемнело совсем, и только звезды указывали путь.

— Что?

— Не пожалеешь?

Она остановилась, посмотрела на него. В темноте его глаза горели — теми же черными, дикими, свободными огнями, за которые она полюбила его. Она улыбнулась — легко, свободно, как не улыбалась никогда.

— Нет, — сказала она. — Не пожалею.

Они пошли дальше, в темноту, в степь, в никуда. И где-то там, впереди, ждал их новый день. И новая жизнь. И новая свобода — та, которую она выбрала сама.

Спустя годы

Степь за эти годы не изменилась. Та же полынь горчила на ветру, тот же ковыль седел к осени, те же курганы сторожили вечный покой.

Станица Тихорецкая обеднела. Советская власть пришла в нее не с хлебом, а с наганом — раскулачивали, выселяли, забирали последнее. Многие казаки ушли в эмиграцию, многих увели в неизвестность, и станица стояла теперь тихая, обезлюдевшая, только старики да бабы с детьми доживали свой век на пепелищах былого достатка.

Атаманский курень стоял, покосившись, крыша прохудилась, плетень повалился. Никто не чинил, никто не правил — некому было. Глеб Корнилов сидел на завалинке, накрыв колени старым тулупом, и смотрел в степь. Смотрел туда, где за курганами догорал закат, где небо смывалось с землей, куда много лет назад ушла его дочь.

Он постарел. Лицо его изрезали глубокие морщины, усы выцвели, стали белыми, как ковыль, руки тряслись, и шашка, которую он когда-то держал одной левой, теперь казалась неподъемной. Он не выходил из дому, не участвовал в станичных делах — старые казаки помнили его, уважали, но новая власть смотрела косо. Бывший атаман. Белая кость. Контрик. Жив пока — и ладно.

Он никого не ждал. Он просто сидел и смотрел в степь, где когда-то, на закате, исчезли две фигуры — его дочь и тот, кого он должен был убить. Он думал о ней каждый день. Каждый раз, когда ветер доносил запах полыни, ему казалось — она вернулась. Он вставал, выходил на дорогу, вглядывался в горизонт. И возвращался ни с чем.

Сегодня ветер был сильный, холодный. Корнилов натянул тулуп выше, зябко повел плечами. В степи было пусто — только серая трава да низкое небо. Он уже хотел подниматься, идти в дом, зажечь лампадку перед иконой, как вдруг замер.

Вдалеке, у самого горизонта, показалась точка. Маленькая, черная, движущаяся. Корнилов прищурился, вглядываясь. Сердце его, старое, больное, вдруг забилось часто-часто, где-то в горле. Точка росла, приближалась, обретала форму. Кибитка. Лошадь. Двое в повозке. И кто-то третий, маленький, на руках.