Книга Поймать мотылька, страница 41 – Катерина Черенёва

Каждое слово было нацелено точно в него. Они ударили, как разряд дефибриллятора, заставив мир сузиться до одной точки, до её губ, произносящих эту кодовую, интимную, его фразу. «Выбор Повелителя». Эту формулировку, эту специфическую, высокопарную конструкцию, рождённую в его собственном сознании, он использовал всего один раз. В одном месте. В закрытом, зашифрованном чате. Он написал её своему Мотыльку всего несколько недель назад. Это был их язык. Их секрет.

Кровь отхлынула от его лица. Гудение сотен голосов, звон бокалов, музыка — всё это исчезло, словно кто-то выключил звук. Осталась только оглушающая, пульсирующая тишина в голове и её лицо в центре его вселенной.

Не может быть.

Эта мысль была защитной реакцией, последней попыткой ума удержать привычный порядок вещей. Но было поздно. Его проклятый аналитический мозг, натренированный годами находить связи и видеть паттерны, уже начал работать, сопоставляя факты с бешеной, неумолимой скоростью. Он был как компьютер, запустивший программу сопоставления по сотням параметров, и на каждом пункте загорался зелёный сигнал подтверждения.

Возраст. Мотылёк писала, что только окончила университет. Вересковой двадцать три. Совпадает.

Манера письма. Её неуверенные, почти подобострастные, полные извинений формулировки в чате… и её вечное «простите, извините», её сжатые плечи в реальной жизни. Эта уничижительная манера была её сутью. Совпадает.

Сроки. Мотылёк зарегистрировалась на форуме в конце лета. Верескова пришла к нему на работу в начале сентября. Он помнил, как просматривал её анкету. Он помнил, как в ту же неделю начал свой «проект». Совпадает с пугающей точностью.

«Трепет к другому». Её недавняя исповедь. Рассказ о «ледяном начальнике», который неожиданно проявил человечность… Чёртов рассказ о собаке. Его рассказ. Она пересказывала ему же его собственный поступок, ища у него, Обсидиана, совета, как ей быть с ним, Глебом. Ирония была настолько жестокой, что граничила с безумием.

Игрушка. Её странное поведение в тот день. Её лихорадочный румянец, дрожащие руки, внезапный вздох в его кабинете, когда их пальцы соприкоснулись. Он списал это на болезнь, на её обычную нервозность. А это была она. Это была его воля, которой подчинялось её тело, пока она стояла в двух метрах от него.

Всё. Сложилось. Мозаика собралась в единую, чудовищную и прекрасную картину.

Две женщины, существовавшие в его сознании отдельно, как два разных полюса, начали сходиться, накладываться друг на друга, сливаться в одну. Его тайная, покорная страсть, его Мотылёк — умная, глубокая, податливая… и его реальная, неуклюжая, вызывающая смутную, необъяснимую нежность ассистентка… были одним и тем же человеком.

И в этот момент все его разрозненные чувства, которые он так тщательно разделял, столкнулись и взорвались. Тёмное желание, которое он испытывал к Мотыльку, и холодное покровительство, которое он проявлял к Вересковой. Ярость собственника, которой он наказывал одну, и внезапный защитный импульс, с которым он прикрывал другую на планёрке. Всё это было направлено на одну и ту же девушку. Он хотел сломать её и защитить одновременно. Хотел владеть её телом и почему-то оберегать её ранимую душу. Этот внутренний конфликт, который он не мог объяснить, вдруг обрёл свою причину. Причина стояла в десяти метрах от него и испуганно смотрела в пол, не подозревая, что только что разрушила его мир. И создала новый.