Книга Как они её делили, страница 42 – Диана Рымарь

И теперь это его: «Я люблю тебя!»

Зачем? Почему? Неужели он думал, я поверю?

От всей этой ситуации тошнота подкатывает к горлу. Запах в маршрутке откровенно раздражает, такое ощущение, что тут бензин разлили, и от этого ощущения никуда не деться. Прижимаюсь лбом к холодному стеклу, терплю.

Еще две остановки, и я выйду, пересяду на трамвай.

А все же в голове не укладывается, как Артур смеет произносить слово «любовь», когда сделал Алиску беременной? Какой же лицемер! В одной постели с ней, а признается мне.

Это даже не смешно — это жалко.

Неужели он думает, что у меня настолько пусто в голове, что я на это поведусь? Или для него это нормально — развлекаться с одной, а «любить» другую?

Но ведь было же что-то… Что-то настоящее между нами. Или мне только казалось?

А если бы… если бы не было этой беременности? Если бы Алиска не ждала от него ребенка?

Да не будь у Алиски ребенка, я бы, наверное, выслушала Артура. Ведь двести раз приходил.

Дала бы шанс объясниться. Потому что я до сих пор не понимаю, зачем он так жестоко повел себя со мной в випке. Чего ожидал? Чего хотел добиться тем унижением? Ведь он практически размазал меня по плинтусу.

Может быть, я даже дождалась бы извинений.

Думаю об этом, и самой становится смешно.

Тихонько фыркаю, чтобы пассажиры маршрутки не услышали.

Да кто я такая, чтобы великий Артур передо мной извинялся? Не по чину какой-то там Насте требовать извинений от самого Артура. Он же пуп земли, центр вселенной. Небось, считает, что одним своим «я люблю тебя» уже делает мне одолжение.

И Арам туда же.

Ишь ты, плебейка Настя, смеешь нос воротить от нас таких расчудесных.

Чуть надвое меня не разорвали на той остановке.

Сжимаю телефон в кармане, борясь с желанием написать Артуру что-нибудь едкое и злое. Давно подмывает, если честно.

Или наоборот — взять и спросить, какого черта он признался мне в любви? Это такая издевка? Почему сейчас? После того как повел себя со мной, как с грязью.

Разве любимых унижают? Разве спят с подругами любимых?

Нет, нет и нет. Все это могло прийти только в воспаленные головы Григорянов.

Наконец я выбираюсь из маршрутки, собираюсь топать на трамвайную остановку. Морщусь из-за порыва осеннего ветра.

В этот момент телефон пиликает сообщением.

Хватаю, проверяю — не Григоряны ли с нового номера. Они могут.

Но сообщение от Алиски: «Можешь, пожалуйста, сходить со мной к врачу? Я одна боюсь!»

Замираю прямо на тротуаре, не дойдя до трамвайной остановки метров двадцать.

Чувствую, как внутри все скручивается в тугой узел. Хочется швырнуть телефон об асфальт. Вот она — настоящая ирония. Идти с ней к врачу, чтобы проверить ребенка от парня, который только что признался мне в любви.

Но сквозь злость и обиду пробивается что-то еще. Жалость? Сочувствие? Понимание?

Хоть и зла на Алиску ужасно за то, что она спала с моим Артуром, а все равно очень понимаю ее страх.

Так, стоп. Моим Артуром? С каких это пор он мой? Нет, совсем он не мой, и никогда им не будет. Не после того, что совершил. Такое, вообще-то, не прощается!

А все-таки это страшно — вот так залететь в восемнадцать.

Когда ни кола, ни двора, ни мамы, которая поддержит.

А учитывая наши с Алиской отрицательные резус-факторы… Перспектив у подруги фиг да нифига.

Она коза, конечно, и до хорошего друга ей далеко, но в такую минуту она, наверное, все же заслуживает немного поддержки. Я ж не свинья, в отличие от некоторых. И без разницы, кем меня считают Григоряны.