Книга Как они её делили, страница 36 – Диана Рымарь

О как же я была права, когда думала, что я ему для галочки.

Поимел, галочку поставил и отвалил. Иди к брату, Настя, пусть он тебя тоже по плинтусу размажет…

Как будто мало того, что Артур со мной сделал.

Я кутаюсь в одеяло, несмотря на то что в комнате тепло. Плачу, пытаюсь как-то успокоиться. Потом снова вспоминаю брошенные Артуром слова о том, какая я, по его мнению, шлюха и как сладко с ним трахалась, и слезы снова текут по щекам.

Самое обидное — по факту шлюха и есть. Ведь могла же ему сказать твердое «нет», и не сказала. Почему? Сама не пойму.

Так и кручу эти мысли в голове минуту за минутой, час за часом.

А в три ночи, когда уже почти засыпаю, вдруг раздается звонок в дверь.

Настойчивый такой, протяжный…

— Настя, открой!

Господи, как хорошо, что мама на смене в больнице и не услышит этого.

В мою дверь стучит Артур? Арам?

Какая разница, я ни одного из них видеть не хочу.

Хватит с меня Григорянов…

Однако нежданный гость не уходит, хоть и не пытается больше звонить или стучать.

Мы с мамой, как только въехали сюда, повесили над нашей дверью в подъезде камеру, чтобы видеть, кто пришел, ведь глазка-то и нет.

Быстренько открываю приложение, смотрю — это один из Григорянов, да. Кто именно, не видно, поскольку через камеру родимого пятна у виска не разглядишь. Тем более что глаз с той стороны у пришедшего очень основательно подбит.

Но отчего-то я уверена — это Артур.

Вдоволь настучавшись в мою дверь, он теперь сидит прямо на лестнице, с убитым видом смотрит на мою дверь и не двигается.

Лишь бы соседи маме не доложили про его ночные бдения у моей двери. Или она сама в камеру не глянула…

За каким чертом он там сидит?! Мало оторвал кусочков от моей души сегодня?

Следующие несколько дней я будто не живу.

Как последний придурок, хожу вокруг Настиного дома.

Точно волк на охоте, высматриваю, выслеживаю.

Надеюсь…

Вдруг встречу на повороте у дома или на выходе из подъезда. Надо же ей куда-то ходить. В магазин, к подружкам, в универ, наконец.

Оно конечно проще бы было просто взять и зайти к ней. Вот только я так уже сделал раз двадцать. Настя ни разу не открыла.

Как последний долдон, сидел там у нее на лестничной клетке — прямо на ступеньках. Ждал и злился, злился и ждал, да без толку.

Поэтому и стерегу во дворе — чтобы не спугнуть, если решит показать нос на улицу.

Серые обшарпанные стены хрущевской пятиэтажки еще никогда не казались мне такими… Безнадежными! От них прямо веет этим мерзким чувством.

Бабье лето внезапно заканчивается, и солнечный сентябрь сменяется дождливым холодным октябрем. Промозглый ветер пробирает до костей, забирается под куртку, но я продолжаю мерзнуть здесь, переминаясь с ноги на ногу.

Запах мокрого асфальта и выхлопных газов забивает ноздри.

Я не ел сегодня ничего, хотя уже обед. Однако голода не чувствую, только привкус горечи во рту.

Такое ощущение, что Настя уже никогда не появится на улице и никогда не откроет дверь. Словно ее и нет тут.

А мне бы только…

Увидеть ее, поговорить.

Я задыхаюсь этой безысходностью, аж зло берет.

Неужели ей так нормально? Сидеть там и…

Лучше бы она вышла да наорала на меня, обматерила, леща дала, в конце концов. Хоть как-то выразила эмоции и дала бы мне повод выплеснуть мои. Чем вот так — молчком.