Книга Тебя одну, страница 78 – Елена Тодорова

— Я вынесу, — уверяю твердо. Раскрывая ее бедра, пристраиваю член. — И себя. И тебя.

Движения Лии становятся отчаянными, дыхание — рваным и надсадным, буквально пронизанным страданиями.

Вжимая сильнее, вновь парализую сопротивление.

Балансируем на самом краю кровати. Одна моя нога волочится по полу. Неудобно, но народная мудрость гласит: «Еби, где поймал, а то упустишь». В ней сейчас весь мой план. Простой и рабочий, как совет от старого деда, которым когда-то сам был.

Вкуривая, пристраиваюсь и с оттяжкой забивая болт. Настойчиво. До конца.

С-с-сука…

Зачем мне земля пухом, если я, не озадачиваясь тем, чем оплачен проезд, с двумя пересадками достигаю рая.

[1] Здесь: речь об обычных сигаретах.

[2] Штопор — термин из авиации, означающий резкое и неконтролируемое падение самолета с вращением вокруг своей оси, при котором нос машины уходит вниз, стремительно приближаясь к земле.

[3] Здесь: жир (мол. сленг) — кайф, максимальное удовольствие.

Она жизнь и смерть.

© Дмитрий Фильфиневич

В наш первый раз Шмидт молчала, это я помню наверняка.

А сейчас… Кричит.

Потому что эта близость — катарсис[1]. Каждая клетка орет: вот оно, мать вашу, настоящее. Долгожданное. Жизненно необходимое.

Нет ни боли, ни страха, ни сомнений.

Только я и она — Люцифер и Фиалка — слитые в яростном пламени тысячелетней страсти.

В раю не задерживаемся. И немудрено — не место нам там.

Next level.

Выше. Жестче. Забористее.

Конный спорт в прошлом. Теперь наш транспорт — ковер-самолет.

Сука, куда эта кровать так наваливает?

Маршрут полета в режиме автопилота.

— Нужна пауза? — хриплю я, цепляясь за иллюзию стойкости, которую просто обязан вытягивать, чтобы ликвидировать хаос внутри Лии.

Она накалена, как солнце в зените. В пылающих ножнах только меч самурая, но кажется, будто он и есть абсолют. Полная чушь — эта ваша евклидова геометрия. Все меняется: формы, размеры, пропорции. Весь я.

Мать вашу… Я горю, как долбаная шмаль.

— Не дождешься, — выдавливает Шмидт, беспощадно отметая мой широкий жест. Раскусила же, ведьма. Ко всему еще и мышцами зажимает так, что, блядь, просто дым из ушей валит. — Двигайся, — подстегивает нагло.

Когда я, стиснув зубы, пытаюсь выровнять угол, шманать нас начинает основательно. Затащив на кровать все конечности, чтобы минимизировать контакт, чуть ли не в планку вытягиваюсь. Но член из Фиалки, конечно же, не вынимаю — слишком долго стремился туда попасть.

Похрен, что болит все тело. Похрен, что нервы, полыхая в общем огне, сгорают, сука, как хворост. Похрен, что сердце гремит, трясется и трещит, разваливаясь на куски, будто кто-то сверлит его перфоратором. Похрен, что в спинном столбе по всем ощущениям не позвонки, а уебищные скрепы сидят, которые при нагревании тела становятся еще и дохуя жгучими. Похрен, что мышцы хватают судороги, скручивая их в сраные узлы. Похрен, что электричество шароебит по организму, как по локальной сети.

Блядь… Да много этих похрен. Все неважно, пока я в Лие.

Последние полгода подтвердили, что жизнь без нее — самый темный угол в карцере. Туда не суются даже бактерии. И для такой твари, как я, это не просто ад. Это вечность.

У Фиалки своя мотивация сохранять эту сцепку — настолько ушла в преступный азарт, садюга, что приподнимает за мной таз, лишь бы не соскочил.