Книга Тебя одну, страница 73 – Елена Тодорова

Она пытается. Пошла на контакт.

Слышу, как воздух с дребезжащим шумом входит и выходит из нее. Чувствую, как на ладонь, пах, член, яйца и верхнюю часть бедер летят вязкие жидкости. Из-под приоткрытых век вижу, как расширяется ее грудная клетка. Дрожь, конечно, никуда не уходит — выкручивает Фиалку по-прежнему сильно, вишнями сосков будто кто-то жонглировать пытается. Мокрые ресницы бешено трепещут. Воздух переполняют чавкающие, давящиеся, хриплые и хлипкие звуки.

Только когда пульс Лии, который я непрерывно контролирую, начинает грохотать так, будто сердце вот-вот вырвется наружу, отпускаю ее голову, позволяя жадно втянуть воздух. Она практически падает, в последний момент упираясь руками в пол.

Дезориентированная. Трясущаяся. Уязвимая.

И я, блядь… Стою, сука, словно только что вернулся с поля боя. Со шпаги течет, и я уверен, что не все эти жидкости принадлежат ведьме.

Лучше бы Шмидт не смотреть на меня. Но она вскидывает голову и смотрит.

Ее взгляд — не обвинение. Сразу — смертельный приговор.

Без судьи. Без адвоката. Без права на апелляцию.

И я без колебаний подмахиваю, принимая свой крест — ухмыляюсь.

Фиалка подпрыгивает и набрасывается. В ярости лупит меня ладонями. Лупит с такой силой, что, кажется, тонкие руки снимет с петель. Если этого не случится, то трещины в костях еще более вероятны.

Я и без того, будто прогретым маслом, гневом пропитан. Бессильным гневом тяжелого осознания: что бы я ни делал, мне и так не стать для нее героем. Не завоевать даже уважения. Естественно, что это доводит до безумия. До белого шума в башке. До воя за грудиной. До, сука, яростной ломки в руках, которые хочется пустить в ход, положив на последствия.

Ржавеют и отлетают важнейшие детали внутренних механизмов.

И я ухожу все дальше от гарнизона лучших.

— Мясник! Дьявол! Зверь! Вурдалак!

Не дав ведьме раскатать весь словарик, а самое главное — навредить себе физически, стискиваю ладонью ее шею. Дергаю вверх, практически оторвав от пола, и рывком запечатываю кричащий рот.

Этот поцелуй — наша последняя молитва. Молитва без исповеди.

Влажная. Горькая. Хищная. Жадная. Пылкая. Раздирающая. Отчаянная.

От нее шатает. И не только меня. Лия тоже перебирает носочками — взад-вперед.

Чертов, чертов сплав…

Иудаизм? Христианство? Мусульманство? Где обещанное милосердие?!

Стрижет как бритва. Нервы в расход косяками.

Вжимаю Шмидт в себя с такой силой, будто пытаюсь раздавить весь гребаный хаос.

Ее рот, ее вкус, ее пламя, какая-никакая отзывчивость — все это так прет. Дико-дико, сжигая дотла.

Отпускаю, чтобы растянуть адов финал.

— Теперь тебе понятна твоя роль? — сиплю, не узнавая собственного голоса. Настолько скрежещущего и рваного, будто легкие мигрировали куда-то за спину. — Или повторить урок?

— Понятна, — выплевывает Шмидт с ненавистью, которая, будь я проклят, сейчас кажется фальшивой, как маска, которая не способна скрывать настоящие эмоции.

Что же это?

Блядь… Лучше мне не видеть. Не зацикливаться.

Потерявшись в убогих догадках, отворачиваюсь и волочу себя к сигаретам.

Харе уж жрать стекло. Харе.

Подкурив чертову дурь[1], валюсь в кресло. Откидываюсь, будто на троне. На самом же деле больше не доверяю своим ногам.

На второй затяжке лениво подзываю Фиалку.

— Соси как положено, — советую глухо, выдыхая попутно дым. Рукой, между пальцев которой тлеет сигарета, небрежно указываю на место между широко разведенных ног. — Если, конечно, не хочешь ради пары секунд клоунады навсегда лишиться свободы действий.