Книга Тебя одну, страница 59 – Елена Тодорова

— Мальчик, — отвечает Дима.

И я… Не справляясь со своими эмоциями, отворачиваюсь. Боль такая сильная, что искажает лицо. Не могу держать чертову маску. Жутко скривившись, плачу — беззвучно и, к счастью, без слез.

Вы знаете, каково это — плакать без слез?! Это ад. Настоящий ад.

Сын, значит. Боже мой, у Димы будет сын!

Я просто… Просто разбиваюсь об эту информацию.

Весь мой мир трескается. По швам, которые я с таким трудом латала, расползается. И пространство вокруг превращается в хаос и бессмысленный шум. Земля ускользает из-под ног, и мне приходится искать опору в виде той самой колонны. Наверное, без нее мне и вовсе не стоит начинать разговоры с Фильфиневичем.

Сын.

Внутри все сжимается в кровавый комок. Снова и снова.

Дима ведь будет любить его больше всего на свете. Больше, чем когда-либо любил меня… Больше, чем вообще способен любить.

Почему я так уверена?! Не знаю! Но эта мысль доводит меня до истерики.

Сколько времени требуется, чтобы пережить ее и суметь обернуться?! Чудится вечность!

Смотрю на Диму и поражаюсь его спокойствию. Он просто глыба. Высечен из камня.

— Ты рад? — спрашиваю не я, а змея.

Мой бы голос дрожал. Ее шипит.

Странно, но взгляд Фильфиневича смягчается. На миг. Всего на миг. Через пару секунд там снова твердь изо льда.

— Не думаю, что ты готова к ответу, — отрезает он глухо. Так же холодно распоряжается: — Иди к себе. Пора спать.

Дернувшись, рассеянно подчиняюсь этому приказу. Но… Проходя мимо, вдруг попадаю в приторную завесу женских духов.

Шок. Ужас. Гневный паралич.

Тяжело сказать, от чего я задыхаюсь… От самого запаха? Или все же от эмоций?

Факт в том, что я спотыкаюсь.

Едва успев схватиться за стойку, озверело набрасываюсь на Фильфиневича:

— Ты не мог бы мыться сразу после того, как возвращаешься от нее?! Вонь невыносимая!

Да, я почти плююсь. Плююсь переполняющим меня ядом.

Дима стискивает челюсти. Так яростно, что напряженные желваки ходят под кожей, словно железные механизмы.

— С чем связана твоя ревность, Лия? — спрашивает без малейшего интереса. Сухо, будто на допросе каком-то. — С тем, что было? Или с тем, что есть?!

— Иди к черту, — рычу я с задушенной злобой, выливая бьющую грудь дрожь в вербальные вибрации. — Я не ревную.

Фильфиневич с непрошибаемой рожей разводит руками, как бы давая понять, что его это в любом случае не особо волнует. А в следующий миг он уже отворачивается, спокойно возвращаясь к своему пойлу.

— Алкаш, — выбиваю я зачем-то.

Будто мне не пофиг, чем он занимается и что с ним происходит.

«Ты не в себе. Иди к себе», — генерирую гениальную мысль.

Поднимаясь наверх, повторяю ее, как догму. Как припев дурацкой песенки, который прицепился и бесит. Бесит. Бесит. Даже забравшись под одеяло, продолжаю ее крутить.

Ты не в себе. Иди к себе.

На-на-на.

Беги к себе. Беги.

Ла. Ла. Ла.

Шум становится вязким и тягучим, как смола. И в какой-то момент мое бьющееся в ледяных конвульсиях тело придавливает к матрасу. Это не сон, но шевелиться я не могу. Постепенно замедляются все внутренние процессы. А следом притупляются и эмоции.

И вот в этой неподвижности, в этой почти полной пустоте, где, кажется, не осталось ничего человеческого, я начинаю собирать себя по кусочкам.

Я сама себе рыцарь, врач, судья и палач.