Книга Тебя одну, страница 17 – Елена Тодорова

Остервенелый поток этих слов проламывает мою защиту, словно грязная вода дамбу, заполняет нутро и топит душу в тягучей боли.

— Ах вот как?! — кричу, загоняя подругу в угол.

— Так, девочки, хватит, — встревает Фрида. — Сейчас Мадам придет и всыпет всем.

Но я не в том состоянии, чтобы к кому-то прислушаться.

— Почему же ты, Реня, все это время цеплялась за меня, если я такая ужасная? Почему без меня ни шагу не могла сделать?

— Потому что ты… — подруга осекается. Ее глаза блестят от подступивших слез, но она сдерживается, пытаясь сохранить достоинство. — Потому что ты была всем, что у меня есть, — выталкивает она тихо, но все еще сердито. — До того, как ты нас всех бросила!

С силой пихнув ладонью ближайшую стойку, уходит в сторону и выбегает из гримерки.

Я застываю, словно меня гвоздями прибили. Смотрю Ренате вслед и без конца прокручиваю сказанное.

«До того, как ты нас всех бросила…»

Острие этой фразы снова и снова врезается в сердце, вспарывая его, как скальпель, и усугубляет и без того невыносимое чувство вины.

«Я сама во всем виновата», — вот где истина.

Эта истина выедает плоть, увеличивая площадь того мрака, что давно обосновался во мне.

Как собрать себя в кучу после этого?

Злюсь, но отправляюсь на поиски Ривкерман.

Долго блуждать не приходится. Как заядлую курильщицу, нахожу ее в отведенном для этой пагубной привычки месте. Она сидит с сигаретой, уткнувшись в телефон. Из динамика звучит какая-то задорная туфта. Стараясь не плакать, Реня горько, вперемешку со всхлипами, смеется.

Вскидывает голову, когда я хлопаю дверью. И застывает.

В этот момент я понимаю, что «туфта» из ее мобильного — моя глупая болтовня.

Внутри все скручивает, словно внутренности сжимает невидимый кулак. Дыхание перехватывает, а мышцы лица подрагивают от усилий сдержать подступающие слезы. Прислонившись к холодной стене, пытаюсь подавить тяжелые эмоции и выдохнуть что-то адекватное.

— Чтобы сказать человеку, что он неправ, необязательно его унижать, — без долгих вступлений критикую ее действия. А следом и свои: — Чтобы выразить свою обиду, нельзя задевать чужие чувства, — сглатывая, замолкаю. Беру паузу, прежде чем тихо, но твердо завершить: — Мы обе неправы, согласна?

Сканируя лицо Рени, жду ее реакции.

Несколько долгих секунд — ни слова. Только шмыганье носом и треск догоревшей до фильтра сигареты. Тушит подруга окурок с такой силой, что по дну металлической пепельницы разносится скрежет.

— Это ты типа извинилась? — выдает, наконец.

Смотрит на меня пристально, будто желая проникнуть мне в голову. Да и голос все еще напряжен — слышатся в нем и гнев, и боль.

— Да, — отвечаю вроде как спокойно, но на самом деле от волнения даже в висках стучит.

Реня всплескивает руками, затем, будто в замешательстве, разводит ими. Мне уже кажется, что все бесполезно, что точка невозврата пройдена… Как вдруг Ривкерман, шумно выдыхая, расслабляет плечи. И я понимаю: сдается.

— Ты меня так разозлила, — пыхтит обиженно, но уже как-то до щемящего по-родному. — Я ведь не хотела… Не хотела тебя ранить, Лия. Поэтому молчала о том, что Фильфиневич ходит на приваты к Белле. Только поэтому! Но была и правда в твоих словах… Я слишком много на тебя навешивала.

При упоминании последних имен внутри меня с готовностью взрывается настроенная на этих двоих бомба. Острые осколки разлетаются по телу, решетя плоть, дробя кости и рассекая вены.