Книга Тебя одну, страница 129 – Елена Тодорова

Сердце сжимает упоительная мука. Сладкое, но вместе с тем горькое, как мед из полыни, чувство.

Он не спрашивает, чем мог бы быть полезным мне.

Без предисловий, без каких-либо смягчающих слов обрубает:

— Уходите. Вам здесь не место.

Этот голос. Низкий, чуть хриплый. Отдается во мне эхом, словно я уже слышала его сотни раз.

Хочется спросить: «Ты узнаешь меня?».

Но я не спрашиваю.

Потому что он узнает. И делает вид, что нет.

Запаздываю с реакцией на его грубость.

Не понимаю, что не так. Не понимаю, почему.

В груди пустота — обескураженная, неловкая. Как если бы меня схватили за локоть и вытолкнули за дверь, даже не объяснив, что я сделала.

— Но… — вырывается.

Беспомощно, по-детски.

Дмитрий Эдуардович не смягчается. Не объясняет.

— Подожди-те… — роняю я с безмерным моральным упадком. Что-то сжимается в животе. Сердце тарабанит в ушах. — Подождите… — тяну повторно с еще большим отчаянием.

Не знаю, что сказать хочу.

За что зацепиться? За что ухватиться?

А он…

Смотрит прямо, сурово, почти жестоко.

И вдруг… Строгие глаза заволакивает пеленой темной, как грозовое полотно, влажности.

Воздух становится густым, давящим, тяжелым.

Как он держится???

Я готова среагировать. Разрядиться, и пусть мир хоть на куски развалится.

И в этот момент раздается женский голос.

— Дмитрий!

И я вижу их... Его жену и детей.

Я выдаю такую непогрешимую привязанность к Дмитрию Эдуардовичу, что кажется, она должна почувствовать ее физически. Но… Между мной и Фильфиневичем настолько большая разница в возрасте, что Татьяна Давидовна, не допуская никаких превратностей, едва удосуживается взглянуть на меня. И в глазах ее я вижу только усталость, заботу, что-то непреложное.

Дети тянутся к отцу… Дмитрий Эдуардович откликается.

Мне на голову обрушивается ошеломительное чувство предательства.

Под ним я не медлю. Разворачиваюсь и ухожу, пока есть еще силы двигаться.

Сердце вопит о чем-то ужасном. Необратимом. Но мне его трудно услышать, потому что в спину летит то самое «Подожди!». Только я его осмелилась, пусть и неуверенно, проговорить. А он — нет. Негласно кричит.

Я иду, не останавливаясь ни на секунду, потому что уже знаю… Эта дорога не имеет конца.

Рывок.

Грудь сотрясает судорожный вдох. Ладонь нервно сжимает влажную от пота простыню. Вжимаясь в матрас, путаюсь в реальности. Впрочем, какая разница? Все, что мне нужно — провалиться туда, где нет боли.

Поворачиваю голову, когда Дима включает светильник.

Я щурюсь, замираю, шумно дышу. Сгребая пальцы в кулаки, пытаюсь загнать дрожь внутрь. Но… Грудь беспорядочно ходит ходуном. Сердце колотится куда-то не туда.

— Что снилось? — выдыхает Фильфиневич мрачно, со знанием дела.

Я зажмуриваюсь, кусаю губы… Сжимаю руки еще крепче… Все это такая ерунда! Чтобы остановить творящийся внутри меня беспредел, нужна встряска.

— Ли?.. — зовет с теми интонациями, от которых невозможно спрятаться.

Я открываю глаза.

Мир вокруг еще зыбкий, будто не до конца сложился.

— Что было в тысяча девятьсот пятьдесят седьмом?.. — сиплю я, мотая головой. Не хочу это говорить. Не хочу понимать. Но остановиться не могу. — Что это, Дима?.. Я… — голос срывается.

Он поджимает губы.

Смотрит так, как мне сейчас не надо.

Слишком стойко. Слишком твердо.

Будто уже знает, что я скажу. Будто уже решил, что делать с ответом.