Книга Научи меня плохому, страница 4 – Анель Ромазова

— Рассказывай кому хочешь, только отвали, — брыкаюсь, вздергиваю подборок, чтобы лбом ему пробить в челюсть.

— Ой, всё не вырывайся, сколопендра. Поебемся и никому не скажем, — с силой вдавливается в мои губы, порываясь языком втиснуться в рот.

Пихаю его в живот, сослепу тыкая кулаками наугад под рёбра, в стальной пресс под тканью тонкой футболки. Чувствую сокращения мышц и рычащий хрип.

Оторопь меня обездвиживает. Слова его гадкие, как тухлая плесень. Я думала, что влюбилась в него. Серьёзно воспринимала, что ругаемся и обмениваемся ехидством из взаимной симпатии. Сейчас мне противно, поэтому сопротивляюсь, как свирепая кошка с бульдогом, ухватившим её за шкурку и треплющим по асфальту. Кусаюсь, царапаюсь и поднимаю колено для удара по его обнаглевшим кокосам.

— Это что такое! Орловский, вы что себе позволяете! — возмущению уважаемого профессора нет аналогов. За ним закреплена кафедра и кабинет, а громкий крик слышно, наверно, в параллельном корпусе, — На ковёр к ректору! Отчислит живо и в армию пойдёшь сапоги топтать, а не…, — поперхнувшись слюной, багровеет до сливового оттенка.

Мне хорошо видно. Меня трясёт от перспективы заиметь дурную славу. Лекса, ведь, хоть выжимай. Его папа отмажет. Мои родители простые, и учусь я на бюджете бесплатно, благодаря своим умственным способностям.

Шуршу портфелем. Глазами полирую пол.

— Повезло тебе, паучиха, — шаркнув кроссовками, Орловский разворачивается, предварительно меряя меня позорно — развязанным взглядом.

— Давай-давай, на выход, — смело и работая под прикрытием Аристарха Семёновича, Жульберт Звенияйцев, пришедший с профессором, подпинывает Лекса вербально.

— Двоечку в лобешник прописать? С дороги сдрысни, попупокер, — Лекс выплёвывает едко, толкая насупившегося парня в угол рыхлого плеча.

Меня осматривает, предрекая скорое нашествие паники в его злом лице.

Я чувствую себя столбом, который с места не сдвинешь. Во-первых, погано, как Лекс со мной обращается. Во-вторых, я его ни осечь, ни вмазать как следует не могу. Остаётся только терпеть, пока его интерес схлынет.

Оставшемуся Звенияйцеву неймётся. Подбадривает, стряхивая невидимые пылинки с рукавов.

— Перестань, Жулик, — одёргиваю, когда становится слишком надоедливым. Затяжку на кофте сделал, зацепившись, мозолей.

Чем же он натёр пальцы, если тяжелее ложки ничего не держит. Пахнет от него неопрятностью, как от пыльной залежалой шторы. Хрюкает, не переставая, потому что гайморит не проходит и из носа постоянно течёт. Сальные волосы зачёсаны на пробор. Чёлка зализана. Рубашка в розовую клетку расходится на животе, а под ней застиранная майка.

Вздыхаю.

— Это я Аристарха Семёновича позвал, — хвастается своим подвигом. Мостит к моим пальцам на портфеле ладонь. И… секунду назад он обтирал ею сопливый нос.

Отстраняюсь ненавязчиво, чтобы не выдать колыхнувшуюся брезгливость.

— Молодец, Жулик, спасибо, — поправляю перекошенную одежду, гадая как бы тактично отвязаться от провожаний до дома.

— Жульберт, — поправляет меня, важно наклонив голову. Глаза его под углом расходятся. Правый направлен мне в лицо. Левый озирается там, где приличиями не положено. На груди. Стараюсь выровнять дыхание, чтобы не привлекать, и очень жаль, что грудь не втянешь в себя, как живот, — Мне бабушка имя выбирала. Переводится с французского, как славный защитник, — семенит за мной из аудитории.