Книга Научи меня плохому, страница 196 – Анель Ромазова

— Макар, — будучи обречённым, наслаждаюсь, как сбивчиво раскатывает моё имя нежная трогательная охуенная Ромашка. Присаживается рядом, оставляя без своего тепла, — Можешь ничего не объяснять. Я не…

Мы на кровати, но не любовью занимаемся, а исключительным разрушением.

— Обсуждать нечего. Напою сладким чаем и отвезу домой, — и ни хрена я не в порядке, потому что не дохожу, как это провернуть.

— Тебя так сложно любить, Резник, но я люблю, — лучше бы Василиса меня на хуй послала, чем это признание.

— А тебя, Ромашка, любить просто, как дышать, но …не надо. Не люби меня, себя люби и благодари ангелов-хранителей, что отвели от меня в сторонку, — шёл бы лесом этот трагичный позитив, которым я наивную Васеньку наебываю.

Тошно, блять. Так бы разогнаться и долбануться рогами об косяк.

Встаю и направляю шальные ноги в кухню, но это как поперёк ураганного ветра встать. Обратно тянет невозможно.

Поворачиваю голову на сопение. Ромашка носом шмыгает.

Только, твою мать, не плачь. Заклинаю, сука, не обладая даром шаманизма.

— Как тебе верить, Макар. Твердишь, что любишь, потом отказываешься, — тряхнув плечами, смотрит ясным взглядом, как будто пытается раскопать во мне клад.

Не сокровище, уж точно и нечего во мне искать.

— Ребёнок всегда у меня в приоритете. Независимо от кого. И любовь, Вась, я авансом вкладываю в его или её первые улыбки, шаги, слова и, растить я хочу своего от первых месяцев беременности до тех пор, пока нуждаться в моей поддержке не перестанет.

— А если вы не сойдётесь характерами и… наших желаний мало.

— Без если, — крайне жёстко отсекаю.

По меньшей мере я из себя все соки выжму, чтобы этого достичь. Неземная подстроится. Она неглупая и выводы делать умеет.

— Я могу тебя попросить в аптеку съездить?

— Конечно, — плавлю маленькую глазами, пока она концы кос теребит, — Что купить?

— Гематоген, а то голова немножко кружится. Ничего страшного, у меня гемоглобин низкий, — поясняет, когда я уже готов её сгрести и в больницу перенаправить.

— Насколько низкий? — вопрос отлетает от зубов до того, как я его торможу.

— Макар, — с укором наезжает Ромашка, — Если тебе сложно или я задерживаю, то сама. Со мной не надо носиться, я не сахарная и не хрустальная.

— Не сложно. Ты, Ромашка, редкий, очень нежный и хрупкий цветок. Сожалею что… Дождёшься? — какой-то силой, какой-то воли гашу и вопли за грудиной, и вой, и скрежет сорванного с петель оборудования. Тело в камень, но ни черта не гранит. Как, сука, известняк крошится.

— А я не жалею. Дождусь, — скованной улыбкой Василиса мне к херам сердечные мышцы и клапаны перерезает.

Возвращаясь из аптеки, забиваю на устоявшийся мужицкий кодекс, ни о чём и никогда не просить.

Молю вселенную и заклинаю алгоритмы мироздания, чтобы они как-то не чудили. И не допустили встречу двух бенгальских огней. Оказаться между Ромашкой и Ариэль — это одинаково, как окунуться в очаг и подвергнуться живому сгоранию.

Понятно, что беременность даёт громоздкий перевес на чашу Неземной. Только у Василисы останется неистребимая прописка в том самом органе, который, уходя, мне кромсало по жести.

Сжимало и крушило. Но не предел же. В груди что-то ещё шандарахает, бросая тупые болезненные импульсы.

Мы больше с Ромашкой никогда…

Трусом я не был, но это звучит страшнее приговора заключения под стражу. Я же как-то должен постараться эти чувства заглушить, затушить, заколотить без права на возврат и сожаления.