Книга Пленница дракона. Клятва против сердца, страница 62 – Кристина Юраш

И то, что Элифер оказался прав, вызвало у меня злость. Он был честен. Да, честен. В этом мире, где честного слова никогда ни от кого не дождешься, единственные, кто был честен со мной, — мой похититель и мой муж.

Я вытерла слезы тыльной стороной ладони, размазывая грязь по щеке. Воспоминания завертелись, плотные, почти осязаемые. На мгновение Эверт ожил. Не призрак. Не строчка в рапорте. Живой. С его запахом, с его теплом, с его обещанием вернуться утром.

Бережно, как хрустальную склянку с нестабильным зельем, я нащупала ногтем защелку. Металл поддался с тихим, сухим щелчком. Внутри лежал листок, сложенный вчетверо, потемневший по краям, но целый.

Я вытащила его. Бумага была тонкой, шершавой, пахла духами. Сладкими. Или, может, мне просто показалось? Может, у меня нос пылью забит?

Пальцы дрожали. Я разворачивала листок медленно, боясь, что он рассыплется в прах от одного неверного движения.

Я прочитала первую строку. Потом вторую. Воздух застыл в легких, превратившись в ледяной осколок. Шум в ушах нарастал, перекрывая даже биение собственного сердца. Холл, портал, цитадель, пыль — всё схлопнулось в одну точку.

В эти слова.

Я не могла пошевелиться. Не могла моргнуть. Кровь отлила от лица, оставляя в венах звенящую, пустую холодность. Пальцы, всё ещё державшие бумагу, окаменели. Я смотрела на строчки и понимала, что только что умерла. Снова. И в этот раз уже навсегда.

Чернила выцвели, но каждая буква впивалась в сознание, как шип. Я водила подушечкой большого пальца по шершавому краю обрыва, чувствуя, как крошится бумага. Или это крошится мой прежний мир? Я еще не знала.

«Эверт! Любовь моя. У нас родился сын...»

Воздух в легких стал вязким, тяжелым. Я не моргала, боясь, что если отведу взгляд, мир окончательно поплывет.

«Твой сын. Он так на тебя похож... Ах, если бы ты мог проводить со мной и нашим малышом больше времени...»

Запах стирального эликсира, в котором я тщательно замачивала его плащ, вдруг всплыл в сознании. Мне даже показалось, что я его чувствую. Сейчас он снова щекотал ноздри. Я вдохнула его, словно пробуя на вкус собственную слепоту.

“Но, к сожалению, ты женат, я замужем. И меня это так угнетает... Если бы наши родители согласились тогда нас поженить, это было бы счастье. Но я рада, что мы с мужем перебрались в столицу. Дела в нашей скобяной лавке идут неплохо. Можно сказать, что лавкой теперь занимаюсь я. Мужа часто не бывает дома. Он в разъездах по торговым делам. Чему я очень рада. Я всю жизнь любила только тебя. С самого детства, когда мы вместе бросались грушами в саду... »

Два года назад.

Он вернулся с полигона, пахнущий потом, мокрой шерстью и дымом. Снял перчатки, улыбнулся — той самой теплой, уверенной улыбкой, от которой у меня внутри всё замирало. «Встретил старого друга, Катиша, — сказал он, стряхивая капли дождя с плаща. — Держит скобяную лавку в нижнем квартале. Дела идут в гору». Я тогда обрадовалась. Глупая. Наивная. Напекла пирогов, расставила свечи, мечтала о гостях, о смехе, о нормальном доме. Был у меня такой период «гнездования», как смеялись соседки. Я просто хотела, чтобы у нас было что-то своё. Уютное. Настоящее.

А он врал. Или, как говорят, просто не договаривал. Друг оказался женщиной. Той, что писала эти строки дрожащей рукой. Той, у кого подрастал его сын.