Книга Добиться недотрогу, страница 18 – Екатерина Мордвинцева

— Потанцуем?

Голос. Мой собственный голос. Я едва узнал его. Он был чужим, низким, хриплым от сдерживаемого напряжения, от жажды, от возбуждения, которое тугим узлом завязалось внизу живота и пульсировало в висках. Он звучал как шёпот, но сквозь грохот музыки он, я знал, донесётся до неё. Потому что он был для неё.

Она подняла на меня глаза. Большие, светлые, растерянные и… захватывающие дух. В них мелькнуло замешательство, испуг, вопрос. Но не отвращение. Никакого отвращения. Она замерла на секунду, будто её собственная природа, её человеческое естество, конфликтовало с чем-то глубинным, что откликнулось на мой зов. И потом — кивок. Медленный, почти невесомый, но решительный. Она отложила бокал и положила свою ладонь в мою.

Её рука. Боже, её рука. Она была такой маленькой, хрупкой, тёплой. Моя ладонь полностью поглотила её, её пальчики едва доставали до моих суставов. Контраст между моей силой и её уязвимостью был настолько острым, что вызвал прилив не только желания, но и чего-то дико нового, незнакомого — яростного, всепоглощающего желания защитить. Сжать чуть крепче, и эти тонкие косточки хрустнут. Мысль была одновременно ужасающей и возбуждающей. Она вся была такой. Хрупким фарфором, нежным цветком, драгоценностью, которую нужно немедленно схватить, укрыть от всего мира, спрятать в самом безопасном месте — под моим крылом, в моём логове, у моего сердца.

Вторая моя рука нашла её талию. Лёгкое, почти невесомое прикосновение обернулось шоком. Под тонкой тканью я ощутил изгиб, тепло, жизнь. И тогда я притянул её. Не пригласил, а притянул. Прижал к себе так, что между нами не осталось и сантиметра воздуха. Её спина упёрлась в мою грудь, её мягкие волосы коснулись моего подбородка.

И в этот миг… случилось чудо. Весь грохочущий мир «Эдема» — музыка, смех, крики, гул голосов — отступил. Он не просто стал тише. Он исчез. Осталась лишь тишина, наполненная биением двух сердец — её частого, испуганного, и моего тяжелого, яростного. Осталось пространство, ограниченное теплом наших тел. И запах. Её запах, теперь смешанный с моим, создавая ту самую, единственную возможную гармонию.

— Наконец-то… — прошептал я в её волосы, и это было не слово, а стон облегчения, вырвавшийся из самой глубины души, из той её части, которая томилась и ждала, сама не зная чего, все двадцать восемь лет моей жизни.

Возбуждение, до этого тлеющее, рвануло вверх, как пламя, залитое бензином. Оно накатывало волнами, каждая сильнее предыдущей, смывая последние следы чего-либо, кроме животной потребности. Джинсы стали невыносимо тесны, сковывая, подчёркивая каждый сантиметр готовности тела, которое уже откликнулось на неё с первобытной прямотой. Кровь гудела в ушах, пульсировала в висках, стучала в том месте, где моя ладонь ощущала биение её сердца через тонкие рёбра.

Мы медленно раскачивались на месте, не танцуя, а просто сливаясь в одно целое под какую-то плавную, томную мелодию. Но я уже не слышал музыки. Я слышал только её прерывистое дыхание, чувствовал лёгкую дрожь, всё ещё бегущую по её спине. Мои мысли, вернее, то, что от них осталось, были хаотичным, инстинктивным вихрем.

Моя. Только моя. Никогда не отпущу. Нужно увести. Сейчас. Немедленно. Увести отсюда, куда-нибудь, где темно и тихо. Где пахнет мной. Где смогу… Образы, дикие и откровенные, проносились в сознании: как я прижимаю её к стене, как мои губы находят её шею, как зубы смыкаются на том месте, где пульсирует жизнь, оставляя там свою отметку, свою печать, своё клеймо. Метка. Древний, священный ритуал. Чтобы каждый, кто посмотрит на неё — человек или волк — сразу понял: она занята. Принадлежит. Защищена. Моим запахом, моей силой, моей жизнью.