Книга Виктория. Вспомнить себя, страница 69 – Раяна Спорт

К счастью, ее подозвала к столу одна старушка и попросила помочь. Я не расслышала имен, однако, что бы та не сказала, это вывело из ступора молодую впечатлительную барышню.

Наш приход в этот слаженный гармоничный мир явно оказался некстати, будто своим вторжением мы нарушили его идиллию. Что, впрочем, так и было.

Но вернемся к нашим влюбленным.

— Я люблю тебя, и ты это знаешь! — с этими словами Олафур, словно разъяренный бык, бросился вперед, размахивая метлой, которая в его руках тут же распалась на две крепкие палки.

Их контраст был поразителен, словно сама судьба решила сыграть злую шутку, сведя вместе столь разных существ. Он, коренастый и будто бы дикий зверь, весь покрытый густой шерстью, казался ниже ее, хотя точное сравнение было затруднительно без возможности измерить их змеиные хвосты. Она же, напротив, была воплощением грации и силы — высокая, стройная, с гибкостью лани. Ее голубые глаза, подчеркнутые черной сурьмой, метали молнии, а весь ее облик излучал мощь богини войны, вызывая трепет и благоговение.

— Я не верю тебе! — выкрикнула Надин, все еще сверкая в гневе глазами.

Только вот я услышала в ее голосе нотки отчаяния, выдававшие ее внутреннюю борьбу. Казалось, оборона, которую она так упорно держала, начинала рушиться.

— Надин, — бросив в сторону останки метлы, Олафур схватил ее за руки, тем самым, не дав им разорвать ему глотку, — мне нет нужды тебя обманывать.

Откуда-то сбоку до моих ушей долетела усмешка. Повернув голову, столкнулась со смеющимися глазами Орагона. Он и еще несколько нагов, что встретили нас на поляне, уже вернулись к своим обязанностям. Лишь Вия нигде не было видно.

Олафур с Надин долго смотрели в глаза друг другу, прежде чем женщина позволила обнять себя. И эта часть воссоединения была в точности из моих фантазий: обмякшая воительница и прощенный влюбленный. Хотя так ли на его быстро простила, остается вопросом. Скорее всего просто дала волю чувствам, ведомым лишь тем, кто ждет годами, лилея надежды на личное счастье.

Тарун, откашлявшись, опустился на стул за массивным деревянным столом. Его жест был красноречив: театральная пауза окончена, настало время утолить голод.

"Мужчинам не свойственны драмы," — пронеслось у меня в голове, словно оправдание или наблюдение.

Именно в этот момент, когда напряжение схлынуло, я позволила себе отвести взгляд от воссоединившейся парочки и в полной мере оценить обстановку. Быт нагов, еще недавно такой цельный, теперь носил следы недавней стычки, напоминая о буре, которая лишь на мгновение нарушила их покой.

Мы оказались в исполинской пещере, напоминающей огромный зал, где, как я уже упоминала, царила атмосфера коллективного труда. Казалось, каждый здесь занимал свое строго определенное место и, словно по невидимому сценарию, монотонно выполнял заученные до автоматизма действия, внося свой вклад в общее дело. Это был мир идеальных пчел-тружеников, где я невольно чувствовала себя в нем совершенно чужой. Мне было трудно представить, какое место я могла бы занять в этом слаженном механизме, ибо даже в самых смелых мечтах не могла представить, чем бы занялась здесь.

В отличие от меня, Тарун, казалось, совершенно не задумывался о своем положении. Он, привыкший с рождения к дворцовой роскоши и беззаботной жизни, явно не испытывал никакого беспокойства. Мне кажется, ему даже в голову не приходило, что все блага, которыми он так легко пользовался, были результатом титанического труда всего народа. Сейчас он просто сидел, ожидая, когда еда материализуется перед ним на серебряном подносе, словно по волшебству. И это его безмятежность так контрастировала с моим внутренним смятением, что подчеркивала пропасть между нашим восприятием мира.