Книга По острым камням, страница 44 – Ирина Дегтярева

Теперь в Париже он вспомнил ту встречу в ночном «Шереметьево-2» и почувствовал запоздалую обиду на Александрова. Генерал вроде приехал с оливковой ветвью мира, пообещал, сгоряча наверное, связаться с Тареком и вывести его на встречу с Горюновым во Франции, чтобы тому не пришлось искать иракца в «чреве» Парижа. Хотя Петр по этому поводу не слишком беспокоился, он кажется в любой точке мира знал, как найти своего верного напарника.

Разговор снова стал напряженным, когда Александров сказал, что Петр злоупотребляет его хорошим отношением. Тарек не его карманный агент, чтобы использовать его, заставлять рисковать почем зря, даже для сведения личных счетов. Евгений Иванович небезосновательно считал, что несколько лет назад Горюнов, встречаясь с Тареком, попросил его поквитаться с Галибом — сотрудником турецкой спецслужбы, участвовавшим в перевербовке Петра и отдавшим приказ убить Зарифу. Он же был виновником смертей Дилар — матери Мансура и разведчика Теймураза Сабирова — друга Петра. В общем, многое сходилось на персоне этого самого Галиба.

Под высокими фермами зала аэропорта разносился металлизированный голос диктора, объявлявший рейсы по-русски и по-английски, пахло сэндвичами и кофе, гулял сквозняк, а за высокими окнами шел то ли снег, то ли дождь, и стекла блестели тысячами капель, в каждой из которых отражалась вереница такси, подъезжавших ко входу в терминал аэропорта.

Слово за слово, разговор незаметно перешел на личности. И Александров вдруг сказал, что он всегда считал Горюнова не тем разведчиком, который ему подходил для марафонской работы.

— Ты, скорее, боевик. Тебе бы пострелять, подраться… Все эти истории с Дилар, Зарифой они тебя как разведчика-нелегала нисколько не красят. Легкомысленность, авантюризм, шапкозакидательство — вот то, что составляет твою сущность. Аналитик из тебя слабый. У тебя всегда была склонность решать проблемы радикально остро, не считаясь с мнением Центра по этому поводу.

— Да ну! — Горюнов с трудом сдержал порыв напомнить о количестве государственных наград, которые ему вручили не за авантюризм, а за реальные результаты, пусть и полученные нередко вопреки указаниям из Центра. И все же промолчал, изобразив, что воспринял этот выпад как иронию.

Однако слова запомнились и как-то некстати, когда Горюнов задумчиво жарил яичницу на крошечной кухне парижской съемной квартиры, всплыли в памяти, как белые пузыри яичного белка, вздувающиеся и опадающие на сковороде. Петр хмуро взирал на эту вулканизацию на тефлоне. Он понимал, что подспудно за долгие годы общения с Александровым слишком привязался к нему, особенно после смерти своего отца. Привыкнув к заботе Евгения Ивановича, которая, казалось, распространялась повсеместно, в том числе и на семью Петра, он не дифференцировал где забота проявлена сугубо по службе, а где из личного расположения. А существовало ли оно когда-нибудь, это личное расположение? Или Горюнов порой принимал желаемое за действительное? Нуждался ли в нем генерал или стремился не привязываться к одному разведчику из многих, с кем работал и чью работу курировал? Неосознанно Петр ревновал шефа к своему другу и однокашнику Теймуразу Сабирову. Мур погиб, а их служебный треугольник остался незыблем. Три угла ринга, три бойца, один из которых бесплотный дух, но оставивший настолько глубокий след в жизни Александрова и Горюнова, что словно бы незримо присутствует.