Книга Дело о морском дьяволе, страница 37 – Василий Щепетнев

Лазарь встал, и его тень гигантской, уродливой птицей метнулась по стене.

— Впрочем, лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать. Пойдёмте, я вам покажу. Прямо сейчас.

Арехин не двигался.

— Куда? Куда идти в такую ночь? К чёрту на рога?

— Недалеко. В госпитальную часть сада. Туда, куда посторонних не пускают. Где он ставит свои… опыты, — в слове «опыты» слышался тот же сладковатый, гнилостный привкус, что и в его дыхании.

Арехин взвесил всё. Угрозы. Шантаж. Безумие, струящееся из этого человека, как токсичные испарения. И безысходность, прочную и толстую, как стены этой комнаты. Он медленно поднялся с кровати. Мышцы заныли, будто он только что вернулся с долгой, изматывающей охоты.

— Разве что недалеко, — глухо согласился он. — Ведите же меня, предводитель араукан!

— В что, прямо в пижаме и пойдёте? — с искренним недовольством спросил Лазарь.

— Вам не нравится? Отличная пижама, шёлковая, японская. Вот только обуюсь, — он нагнулся, и достал лёгкие туфли, местные, аргентинские, на каучуковой подошве. Обувь, в которой удобно подкрадываться. Или убегать.

Они вышли в коридор. Дом спал глубоким сном, или же затаил дыхание в ожидании… в ожидании кого? или чего-то?

Прошли через кухню, вышли в чёрный, как смоль, зев задней двери, и очутились в саду.

Ночной воздух был напитан ароматом тропических цветов, ароматом странным, и, пожалуй, неуместным, как запах дорогих духов на немытом теле.

Они шли по дорожке, Лазарь — грузно, Арехин — бесшумно. Свет луны хватало, чтобы читать газету, но не за газетами они шли.

Наконец они подошли к высокой каменной стене. В стене была дверь. Не калитка, а именно дверь — прочная, дубовая, окованная железными полосами.

— Как вы её откроете, предводитель? — прошептал Арехин. Шёпот казался здесь громче крика. — И как вы вообще прошли оттуда — сюда, ко мне? У вас есть ключ?

Лазарь обернулся к нему. В тени его лицо было похоже на личину огромного ночного насекомого.

— Будете в Одессе, на Привозе, спросите, кем был Лазарь до революции, — сказал он, и в его голосе зазвучала странная, ностальгическая гордость. — Спросите любого вора, любого домушника старой школы. И вам скажут — если где нужно было открыть замок тихо, чисто, без следов… ну, ключи хозяин потерял, или что-то другое… звали Лазаря. Лазаря-ключника. Никто лучше него не справлялся с любым замком. Немецкий, английский, французский — ничто не устоит, — он говорил это мягко, напевно, пока его пальцы, длинные и цепкие, как лапки паука-сенокосца, доставали из кармана пиджака два тонких стальных крючка. Они блеснули в темноте, как клыки. Лазарь наклонился к замку, и начал работать.

Арехин стоял и смотрел, как бывший одесский вор, а ныне — эмиссар самой справедливой и беспощадной в мире идеи, ворожит в скважине замка, ведущего в святая святых доктора Сальватора. И тихий, металлический скрежет крючков о латунные штифты был единственным звуком во вселенной — звуком старой жизни Лазаря, впускающей их в новое, ещё неведомое, но уже пахнущее смертью и безумием, будущее.

— Вуаля и сильвупле, мсье Арехин, — прошипел Лазарь в темноте, и эти два французских словечка прозвучали в его устах дико и нелепо, как скверный анекдот на похоронах. Он толкнул массивную дверь, и та, вопреки ожиданиям, подалась без единого звука — ни скрипа, ни стонущего вздоха древесины. Она поплыла внутрь, будто её толкала не рука, а сама ночная мгла.