Книга Наследство художника, страница 97 – Марина Серова

В этот момент снаружи донеслись новые шаги — быстрые, уверенные. Вошли парамедики с носилками и сумками. Я жестом указала им на Анну.

— Перелом голени, вероятно, — кратко проинформировала я. — Нога зафиксирована, состояние стабильное, но пострадавшая в шоке.

Парамедики кивнули и сразу приступили к работе. Старший офицер тем временем взял у своего коллеги «Картину Смерти» и протянул ее мне.

— Кажется, это по вашей части, детектив, — сказал он. — Мы составим протокол, но вещдок, я так понимаю, вам и передаем для дальнейших действий.

Я взяла картину. Холст был тяжелым, массивным. Резная рама, в которой, как я знала, таилась разгадка всей этой истории, была прохладной на ощупь.

Вот он, тот самый момент, когда приходится за считаные секунды переключаться между ролями. Только что я была бойцом в пыли, спасателем, готовым на все, чтобы помочь попавшему в беду человеку. А теперь я снова «юридический архитектор» — тот, кто должен выстроить безупречную цепочку доказательств и процедур, чтобы победа, добытая в хаосе, обрела законную силу на бумаге. Это странное ощущение — будто надеваешь другой костюм, не меняя одежды. Мозг должен мгновенно перестроиться с инстинктов и эмоций на холодные параграфы и процессуальные нормы. Но в этом и заключается профессионализм — умение быть разным в нужный момент, не теряя при этом своей сути. Из грубой силы — в тонкий расчет, из милосердия — в беспристрастность. И все это не выходя из одного и того же пыльного цеха.

И тут, как по расписанию, снаружи послышался новый, знакомый гул двигателей. На этот раз — плавный, почти бесшумный, но оттого не менее внушительный. В дверях появились трое людей в безупречных костюмах, с кейсами из тончайшей кожи. Адвокаты. Те самые стервятники, которых вызвал Киря.

— Госпожа Иванова? — обратился ко мне старший из них, мужчина лет пятидесяти с острым, умным лицом. — Фирма «Бартон и партнеры». Мы здесь по вашему вызову касательно наследства Эмиля Кастальского.

— В самый раз, — кивнула я. — Ключевое доказательство у меня. И оно, — я кивнула на картину в своих руках, — является не только уликой против господина Кастальского, но и местом хранения подлинного завещания покойного.

Именно в этот момент я увидела полный и окончательный крах Виктора. Его лицо, до этого момента выражавшее лишь ярость и недоумение, вдруг обмякло. Он смотрел на адвокатов, на полицию, на меня с картиной в руках, и в его глазах читалось не просто поражение, а полная катастрофа всего его мировоззрения. Он проиграл. Но не в драке — он мог бы смириться с этим. Он проиграл в расчете, в том, в чем был всегда уверен. Его снобизм, его убежденность в том, что деньги и связи решают все, разбились о холодную машину закона, которую я привела в действие. Он видел, как все, что он считал своим по праву силы и хитрости, ускользает, превращаясь в юридически оформленные документы, протоколы и процедуры. Это было паническое неверие, смешанное с осознанием собственной ничтожности перед отлаженным механизмом правосудия, который он так презирал.

Старший офицер указал на относительно чистый угол студии, где когда-то, видимо, стоял стол.

— Может, там? — предложил он. — Для процедуры.

Мы переместились туда. Я поставила картину на импровизированный стол — ящик от какого-то оборудования. Адвокаты и полицейские образовали полукруг. Виктора держали подальше, но он видел все. Воздух в студии сгустился, наполнившись ожиданием. Даже пыль, поднятая нашими движениями, казалось, замерла в лучах прожекторов, выхватывающих из полумрака нашу странную группу.