Книга Дети Хедина, страница 141 – Ник Перумов, Аркадий Шушпанов, Наталья Колесова, и др.

— Хочешь сказать, что их бросают на произвол судьбы?

— Нет, но они все равно лишние. Как Валька.

— Я понимаю, – Кирилл выбирал слова, ощущая, что задевает за больное и ее, и себя, – сегодня день такой, Валькин. Но Вальку как раз нельзя считать жертвой системы. Он сам…

— Да какая разница! – перебила она.

— Большая!

Кирилл тоже начал чувствовать раздражение и усилил контроль.

— Очень большая! Ну, ты же помнишь. В наши годы не было теперешней строгости, не было обязательности соблюдения и прочего… – он запнулся и поправил сам себя: – Если нет угрозы жизни, здоровью, психике… Вот если бы тогда все было, как сейчас, он жил бы себе вполне достойно и благополучно, разве что плевался бы ядом время от времени. Сейчас бы его сразу отсекли. А тогда время было другое: и старое, и новое существовало вместе.

— Зато это давало ему возможность выбирать! Самому!

— И что? Разве он не выбрал? Я не знаю, что стряслось на самом деле, могу только предполагать, но скорее всего, через год он понял, что просто бездарь. На фоне остальных, разумеется, – ведь Валька никогда не был бездарью, он был замечательный, но медицина – однозначно не его! Вот отец его – светило до сих пор!

Кирилл сам заволновался. Валькина история все еще отдавала горечью, выводила из равновесия. Ведь Гарик Валентинов как раз его друг – не Вадима, не Лены и тем более не Тимура. То есть в прошлом они дружили. Кирилл уехал в Прагу, целый год не виделся с Валькой, почти не общался и мог только подозревать, почему тот порезал вены. Как это часто бывало, старые школьные связи, даже самые прочные, рвались сразу после распределения. Потому что никому не хочется оказаться менее талантливым и, в конце концов, менее «профпригодным», чем все остальные. Если раньше любые неудачи легко объяснялись неправильным выбором, давлением обстоятельств, произволом родителей, то теперь все говорило об одном: на твоем листе с самого начала было что-то не то написано. Тебе мироздание не отмерило, как другим, кто удачливее, гениальнее. Кирилл на собственном опыте знал: стоит в эту темень окунуться – и вылезти практически невозможно.

Прежний тезис Лиснера «каждый талантлив по-своему» уже давно показал свою несостоятельность. Да, людей с «выраженной профессиональной склонностью» обнаруживалось немало, но неумолимые цифры сильно варьировали, вызывая у одних необоснованную зависть, а у других неуместную гордость. Природа веселилась, как умела: кому-то оставляла всего одну-единственную область приложения, кому-то разбрасывала щедрой рукой, кого-то обрекала на «твердую универсальность», ничем выдающимся не отмеченную, зато предполагавшую наличие хорошего исполнительского таланта и широкой сферы его применения.

Кирилл, как и другие сторонники Лиснера, считал, что на самом деле талант у каждого все-таки есть, но что-то мешает ему проявиться. Последователи этой точки зрения давно уже трудились на ниве нового раздела психологии: коррекции развития профсклонностей. Успехи были, но… для конкретного человека это подразумевало титанические усилия и годы времени.

Сам Кирилл никогда не считал нужным хранить в тайне результаты своих школьных ежегодных профтестов, он с самого начала четко знал, кем будет, и все это знали. А вот Валька упрямо молчал. Впрочем, как и многие другие: это было в порядке вещей, это не значило, что он универсал, не хватающий звезды с неба. Однако кое-что в собственных результатах его не устраивало, Кирилл это чувствовал.