Онлайн книга «Дети Хедина»
|
Танаис – Немезису: Получены данные о местонахождении предполагаемого фигуранта (домовладелец Отто Хоффман, г. Росарио, Аргентина), подтверждена личность Блютфляйшера. Согласно адресному распоряжению 14 февр. 1947 г. осуществл. ликвидация. Продолжаю дальнейшие действия согласно общему распорядку. Наталья Караванова Там Весна пахнет снегом и вербой. Снежинки ложатся на серую воду и тают, не оставляя следов. Тонут. Весна на ощупь – жесткая, как прошлогодняя осока. А цвет у нее синий. Как-то так получилось – осока желтая, река свинцовая, снег и тучи седые. А весна – синяя. Я в ней растворяюсь, сознательно, вдумчиво, нарочно медленно, чтобы ощутить каждый миг процесса… Это не метафора, это так на меня действует анальгетик. Вода убаюкивает, вращение снежинок наволакивает дрему. Я почти ощущаю тихий плеск весел, движение тугой воды – совсем рядом, можно дотянуться… …Но Этот снова выдергивает меня во тьму. Не рукой, рукой ему не дотянуться. Голосом. — Эй! Заснула, мать твою?! Ну-ка не спать! Молчу из упрямства. Молчу, чтобы услышать в его мерзком голосе хоть намек на беспокойство. Но он продолжает командовать. Как будто есть разница, здесь я или уже нет. — Отозвалась, быстро! Слышишь меня? Сбоку происходит какая-то возня, сопенье. Матерный шепот. И снова: — Проснись, дура! Отвечаю неохотно: — Заткнись. Я не сплю. Темнота давно не угнетает. Угнетает Этот, возомнивший себя, по меньшей мере, будущим героем легенды. Как его зовут – не знаю и знать не хочу. Этот, и все. Долго молчать он не может. Но самое мерзкое, он требует, чтобы я тоже не молчала. — Тогда разговаривай! — Как? — Как хочешь. Но чтобы я тебя слышал. Я запеваю, старательно фальшивя: «Из-за острова, на стрежень, на простор речной волны…» Этот, спереди, терпит. Крыть ему нечем. Сам напросился. Но слов дальше я не знаю и потому замолкаю. Спрашиваю: — Ну, как? — Хреново. Слушай, мне тут слева какой-то свет мерещится. Может, посмотришь? — Слева и спереди? — Нет. У меня за плечом. За левым. Сверху. Нет там ничего. Ни отблеска, ни луча. За минувшие часы я уже настолько привыкла к тьме, что, если бы обнаружила хоть намек на отсвет, давно бы сказала. — Пусто. Темно. — А руку туда протянуть можешь? — А как? Во-первых, тут переборка, во-вторых, у меня левая рука прижата, а правая не дотянется. Проверяла. — До чего не дотянется? — До чего угодно. В моем деле главное – не дергаться. Анальгетик анальгетиком, а любые резкие движения тревожат сломанное ребро. Или у меня два ребра сломано? Не знаю. Догадываюсь только, что одно сломано точно. И вертеться в кресле ужом, как этот, я просто не могу. Пауза. Недлинная. Он говорит: — Что такое «рыбалка» знаешь? Хотя откуда тебе… — Это почему? Даже обидно. — Да? Ну, расскажи тогда… — Да ну ее. Не люблю. — А что любишь? — Люблю, когда костер горит. И когда пахнет влажным лесом. Весну люблю. Пауза. На этот раз чуть длиннее. — В «города» играть умеешь? — Да. — А будешь? — Нет. — Тогда давай рассказывай что-нибудь о себе. Сейчас. Разбежалась… Молчим. Долго молчим. Пожалуй, даже слишком долго. Но я упрямая. Меня трудно переупрямить… И тогда начинает говорить он: — У меня родители на Земле. Иногда навещаю. Черт. — Что? — Не получается. — Что? — Ну чего ты чтокаешь, а? Самочувствие как? |