Книга Узоры прошлого, страница 75 – Наташа Айверс

— Стоял, — кивнул Иван. — Вон он теперь.

Из снега торчал обрубок — почерневший, источенный временем. Стряпчий тронул его носком сапога и удовлетворённо кивнул:

— Обновить надобно. Межевого велим прислать, чтоб новую отметку поставил. В городе, слава Богу, дело недолгое: межевой из магистрата явится, столб поставит, в росписи отметит.

Отец с Иваном шли вдоль забора, меряя шагами расстояние. Тимошка нёс за ними мерную верёвку, разматывал, натягивая от колышка к колышку.

— Пиши, — отрывисто диктовал отец. — От реки до забора — пятьдесят сажен. От забора до дороги — тридцать три.

— Сего числа по осмотру двора красильного по Яузе явилось: граница со стороны реки прежняя, со стороны дороги — по старому тёсовому забору…, — бормотал себе под нос и сразу же записывал стряпчий.

— Строения отметим особо, — сказал он. — Что уцелело, что к упразднению.

У обгоревшей стены красильни мы остановились. Отец медленно провёл ладонью по почерневшему бревну:

— Пиши: «Сруб красильный, стоящий во дворе, от пожара обгорел, к починке не годен, под снос. Амбары каменные два, стены целы, кровля местами прохудилась, под починку».

Я стояла рядом и слушала. Отец говорил с Иваном — все вопросы адресовывал ему, и этого было достаточно, чтобы понять: межи, крепости решались между мужчинами.

И вдруг мелькнула мысль: а если бы рядом не было ни отца, ни Ивана — кто говорил бы за меня? Как ведут такие дела другие купчихи — те, у кого мужья живы, но хозяйством не занимаются, а сыновей или родственников мужчин нет? Ответ выходил сам собой — простой и неприятный: никак. Пока муж жив, слово за ним.

Когда речь зашла об амбарах, отец обернулся ко мне:

— Опись складского добра — с хозяйкой, — сказал он. — Тут её гляд надобен.

Иван одобрительно кивнул и мы пошли к амбарам. Семён Яковлевич нашёл у стены перевёрнутый ящик, смахнул с него пыль рукавом, подложил под лист дощечку — чтобы перо не рвало бумагу — и приготовился писать.

— Ну-с, приступим, — сказал отец. Семён Яковлевич кивнул.

Я шла вдоль полок, останавливаясь у каждого короба и мешка.

— Холста сурового десять тюков, — начала я. — В каждом по тридцать аршин, всего триста.

Перо заскрипело.

— Индиго — три короба… Манеры для набивки — пятьдесят штук… — я приподняла крышку, — узор простой, мелкий…

— Сандал, Калькутта — два ящика.

Отец заглядывал через плечо, время от времени останавливал взгляд на отдельных предметах.

— Вон те мешки, — сказал он, кивнув в дальний угол. — Отсырели. Пиши: в убыток пойдёт.

Семён Яковлевич молча отметил это в описи.

Когда с амбарами управились и вышли наружу, стряпчий пересмотрел записи, сверяясь, и удовлетворённо кивнул:

— С описью и дозорною росписью к вечеру управились. Осталось реляцию в магистрат подать да межевому велеть отметку обновить.

Отец ответил без раздумий:

— Реляцию завтра отнесёшь. Купчую крепость на пивоварню начинай, Семён Яковлевич. Ежели покупатель скорый объявится — тянуть не станем, через палату проведём.

— Черновик составлю, как в контору ворочусь, — отозвался тот.

Отец повернулся ко мне:

— А ты, Катерина, с Иваном ко мне заезжай. Тетрадь чистую дам. Пересчитай, да за всё разом не берись, — он поднял палец. — Раздели: что на мастеров, что на материалы, что по срокам.

— Сделаю, батюшка, — ответила я.