Книга Узоры прошлого, страница 108 – Наташа Айверс

— Ну-с, — сказал он, глянув на меня поверх очков, — показывай, Ивановна. Глянем, что у тебя за новина.

Я раскрыла наш большой альбом. Иван встал чуть позади, молчаливой тенью за моим плечом. Я листала неторопливо, давая хозяину время приглядеться к простым, ходовым узорам — тем, что другие купцы брали без раздумий. Но Дьяков не спешил ни хвалить, ни покупать.

Он слушал меня молча, не перебивая, а потом начал задавать вопросы.

— Где красите?

— При отцовом деле, — ответила я. — Пока артелью. К весне красильню и набивную на Яузе ставим.

— Манеры чьи?

— И купленные есть, — сказала я. — и свои режем — под заказ.

— Под заказ, значит… — протянул он.

Дьяков щупал ткань, подносил к свету, растягивал лоскут в стороны, проверяя, не расходится ли рисунок.

— Это что ж… — протянул он. — Ситчик добротный.

И тут, когда я переворачивала страницу, один лист выскользнул и упал на прилавок.

Я уже потянулась поднять его, но Дьяков оказался проворнее. Он подхватил бумагу, перевернул, прищурился и замер, разглядывая черновой набросок того самого нового узора, что я вчера отдала Фёдору для катка. Рисовала я его накануне, уже заполночь, когда в доме всё стихло, вспоминая ту другую жизнь, что всё больше стиралась с каждым прожитым днём в этой, своё счастливое детство и родителей. Мама любила гжельскую роспись, и в нашем доме всегда была сине-белая посуда: три пузатых чайника — заварной, средний и побольше, молочник, шесть чашек с блюдцами, глубокая миска под щи с крышкой, ещё одна, поменьше, — для картошки с мясом, да расписная кубышка для печенья. Даже ложки с поварёшкой были в том же узоре, и маленькие мисочки для варенья. Этот нарядный сервиз мама доставала, когда накрывали стол по праздникам. И именно о нём я и подумала в первую очередь, когда Полина сказала, что лучше всего у нас ложится синяя краска: узор выходит ровный, без потёков, держится после закрепителя лучше прочих, да и на белом фоне синий цвет смотрится особенно нарядно. К тому же и с производственной точки зрения, это было выгодно: один цвет — значит работа выходит дешевле и дело идёт быстрее.

Дьяков провёл пальцами по крупному цветку, нарисованному синими чернилами, от которого расходились плавные линии побегов: завитки, листочки в ряд, капли и линии, расставленные так, чтобы узор дышал. Он поднял на меня глаза — в них было не столько удивление, сколько живое любопытство.

— Это что ж за узор-то такой?

— Новый, — спокойно ответила я. — Наш, Кузьминский.

Я на миг помедлила и добавила, на ходу придумывая название:

— «Нарядный».

Купец снова опустил взгляд, перелистал альбом ещё раз, а потом снова потянулся к листку:

— А покажи-ка исчо разок.

— Сколько такого есть? — спросил он уже другим голосом.

Иван заметно напрягся — я чувствовала это плечом.

Я не стала юлить.

— Пока немного.

— Почём?

— По рублю за аршин, — сказала я.

Дьяков провёл пальцами по лоскуту, медленно, вдумчиво, но ничего не ответил.

Я продолжила расхваливать товар:

— Узор новый, глаз цепляет. Такого ещё ни у кого нет. А ежели возьмёте побольше, то и цена может быть иной.

Он поднял на меня взгляд.

— Ни у кого нет, говоришь… — протянул он задумчиво. — Ладно. Возьму не по мелочи. Двадцать тысяч аршин осилите? По пятидесяти копеек за аршин.

Я не сразу поняла, что именно он сказал. Лишь уловила, как за моей спиной шумно, резко выдохнул Иван, — и только тогда слова купца, с запозданием, дошли до меня. Сердце на миг ухнуло куда-то вниз.