Книга Молия, страница 206 – Маргарита Серрон

— Вот, Максик, за это я твое нахальство и терплю. Ну к кому, как не к другу в трудную минуту обратиться? Может я не отличаюсь смелостью и безрассудством, но по бестактности и хамству тебе нет равных. Умеешь ты поддержать.

— Опять завел свою старую песню, еще про свои ученые степени расскажи и напомни мне, что у меня за спиной только военное училище.

— И напомню, друг мой, чтобы ты сильно высоко не взлетал.

— По полетам, Филя, это ты у нас специалист. Куда уж мне до тебя. Как ты меня прозвал — гад ползучий?

— Макс, а ты заметил, как нам Моли не хватает, аж плакать хочется. С тобой даже поспорить не о чем. Ты же в истории профан полный. Ни одной эпохи не знаешь. Ренессанс для тебя пустой звук.

— Ага, а мне думаешь приятно твое общество неделю терпеть? Когда ты умничать начинаешь, мне утопиться хочется или тебя утопить в ванной. С Молей все не так было, даже твоя болтовня не раздражала, я так к тебе больше для вида придирался.

— Да. Все не так. Нам нужна Молька. Грустно без нее и тревожно на сердце.

— Ладно, поехали, бери свой чемодан. Не будем же весь день в кафе сидеть, нужно действовать.

Моля принесла дрова в дом. Теперь можно было спокойно встречать Новый год. Запасов поленьев ей хватит еще на месяц. Смерть от холода ей не грозит, спасибо дяде Василию, местному пенсионеру. За чисто символическую плату он обеспечил ее дровами. Рад был старик, что живая душа появилась на его улице. Несколько последних лет ему приходилось любоваться только на заколоченные дома. И если летом приезжали москвичи с детками, да и местные вспоминали про огороды, то на зиму деревня замирала, только старожилы-пенсионеры куковали свой век в дряхлых обветшалых домах. Им просто не куда было ехать. Не сильно дети и внуки хотели видеть в своих тесных городских квартирах стариков, лишние нахлебники всегда в тягость. Кто хотел, тот уже забрал стариков к себе на зиму. Оставались или самые упрямые, корнями приросшие к земле, или те, кто никому был уже не нужен. Дядя Вася был одинок и родственников не имел. Поэтому был рад помочь Моле, которая выросла у него на глазах. Он ей и продукты приносил и по дому помогал, в общем взял над девушкой опекунство, сразу прикинув, что не от хорошей жизни молодая девка в деревню зимой одна приехала, в тонкой курточке, да рваных джинсах. Без денег и без желания жить дальше. В душу Василий не лез, но помнил, как ведьма, еще в молодости нашла ему невесту, с которой он сорок лет прожил душа в душу. И был благодарен за такой подарок, хоть и деток у них не было. Жена Василия умерла несколько лет назад, теперь и он ждал свою очередь. Но вслух такие мысли не высказывал, грех большой смерти желать.

— Моля, я тебе шубу бабкину принес и валенки. Ты уж не побрезгуй. Вроде размер твой. Нельзя зимой у нас в курточке бегать, заморозишься. И не гоже с таким лицом ходить, у тебя что, кто-то умер? Вроде уже всех ты своих давно схоронила. Неужели по мужику сохнешь? Ну ладно, не говори, я и сам не люблю, когда меня расспрашивают. Просто три недели ты уже живешь в деревне, а я от тебя толком и нескольких слов не слышал.

— Прости дядь Василий, плохо мне. Хочется лечь и не вставать, — Моля и сама себя не узнавала. Ей было все равно, что она ест, и во что одета. Она даже холода не чувствовала. Все внутри оборвалось, ни чувств, ни желаний. Только пустота и безразличие ко всему. Иногда ей казалось, что и не было Киана вовсе в ее жизни. Что все лишь сон, из которого она не может выбраться. Такой беззащитной и безвольной она себя никогда не чувствовала.