Книга Пламя моей души, страница 44 – Елена Счастная

Они с Вышемилой прошли по усыпанной ореховой шелухой улице почти до стены городской, а там уж на торг вывернули. И тут же охватила ко всему прочему их суета здешняя — со всех сторон. И запахи: печива да пыли, стали, нагретой под Оком, и пота. То и дело слышались говоры непонятные, хоть и знакомые. И с берегов южного моря заезжали сюда торговцы: оружие своё предложить, не столько в бою местным воинам привычное, сколько диковинное и украшенное дивно. Хоть и дорогим было оно, да охочие до него всегда находились: за них порой и золота-серебра отсыпали столько, сколько сам клинок весит вместе с ножнами. И ткани хитровытканные да окрашенные травами теми, что в здешних краях не растут, мелькали яркими пятнами то тут, то там. За ними-то и охотились порой девицы, у кого кошель не пуст, кто мог позволить себе купить отрез: на рубаху праздничную — вышить да подол с рукавами и воротом после украсить. А то и на очелье в приданое. Боярыни с дочками присматривались к перстням с диковинными самоцветами в них, что сияли и переливались в лучах светила так, что аж слепило глаза. Но всё ж чаще ставили на Велеборском торге прилавки купцы, что на том же языке разговаривали. Лишь по говору да одежде можно было понять, с какой стороны прибыл.

Остановилась Вышемила у одного такого прилавка с обручьями широкими: бронзовыми да серебряными — женскими и мужскими, на солидную руку. В таких и княжичу не зазорно появиться. И смотреть бы на более тонкие — для девичьей руки предназначенные — а взгляд всё к ним возвращался. И мысль в голове расцветала всё яснее: Ледену бы подарок сделать. Вышемила потянулась даже за одним: украшенным ладными, выполненными явно искусной рукой узорами — и Тана тут же одёрнула её. Та глянула грозно, пресекая все возражения наставницы.

— Думаешь, вернётся к тебе? — прошипела та тихо, поглядывая на торговца, который наблюдал пока за ними молча. — А ты тут из кожи вон лезть станешь, стараться для него?

— А вот и стану! — огрызнулась Вышемила.

— На такую тонкую ручку надобно обручье поменьше, — заговорил вдруг молодой мужчина, что подошёл к ним сбоку и пока, кажется, сам лишь приглядывался к товарам.

Вышемила повернулась к нему гневно: и он туда же! Незнакомец улыбнулся сдержанно, отчего его дивного медового цвета глаза чуть сощурились, пустив от уголков в стороны тонкие лучики добрых морщинок. Молод он оказался, сам, видно, не так давно женихом стал зваться. Но добротная, из заморской же ткани зелёная рубаха с щедрой вышивкой, обувка справная: не лычаки, не поршни, а сапоги крепкие — чтобы в дороге не износились быстро — выдавали в нём человека не такого уж и простого. А вот загар на лице гладком, почти юношеском, говорил, что под светом Ока ему приходилось бывать много. Стало быть, и сам купец или сын купеческий, что с отцом в путь отправился этой весной?

Окинул он ответным приветливым взглядом, отчего злиться на него совсем расхотелось — и взял с прилавка тонкое витое обручье, словно предложить его взамен выбранного собирался.

— А если подарок я выбираю? — прищурилась Вышемила, всё ж ещё серчая на него за то, что в разговор с наперсницей вмешался.

— Отцу или брату? — обезоруживающе улыбнулся мужчина.

И как будто знал всё, а нарочно так говорил: поддеть пытался.