Книга Дочь реки, страница 250 – Елена Счастная

Как вышла, Гроза тяжко опустилась на лавку, глядя, как подрагивают сложенные на коленях руки. Теперь бы не узнал никто, иначе гневу Владивоя не будет предела. Сожжет, сомнет ее и пылью развеет, если известно станет, что Гроза все это время дитя в себе хранила и на хитрости шла, чтобы уберечь.

Только вот надо ли это кому, кроме нее? Может, и Рарогу уже не нужно? Позабавился и забыл, сочтя забаву эту слишком опасной… И что будет, когда скрывать станет уже невозможно, ведь князь вряд ли поверит, что дитя его? Слишком быстро проявится. Значит, уходить надо. До того, как станет заметно.

А пока пусть Владивой успокоится добрыми для него вестями. Да и надежнее удастся от него в стороне держаться по случаю обманной лунной крови.

Владивой, кажется, и впрямь оказался рад, хоть и показалось, что глодало его сомнение и сожаление о том, что его дитя могло бы зародиться под сердцем Грозы уже сейчас — а не зародилось. И словно бы он образумился совсем. Ходил к жене, конечно, но случалось так, что просто звал во двор прогуляться или выехать в посад на торг. И никогда не возвращались они без подарка, мелочи, может, какой красивой: то колты с зернью, то перстенек витой, а то и отрез крашеного льна на рубаху. Хоть никогда и ничего Гроза для себя не просила.

И думалось порой: и впрямь, отчего так не жить? Дитя растить в надежном доме, в муже быть уверенной, который души в жене не чает. А не отпускала внутри натянутая жила, которая будто иссыхала с каждым днем все сильнее. Затронешь только, повернешься даже во сне неловко — и болью режет. Мысли сразу вспыхивают в голове, воспоминания все яркие, не остывшие, а будто бы только раскаляющиеся день ото дня. И лицо одно в сновидениях приходит. А то и обрывки видения давнего: как лежит Рарог у ее ног со стрелами в спине. Может, и сталось так? Как узнать?

И до того Гроза себя измучила, верно, что одним утром, подогретым от подступающей жары, что часто встает в этих краях в преддверии Перунова дня, проснулась с такой тяжелой головой, что и не поднять. Попыталась все же сесть, да только качнулась вверх, и снова повалилась на подушку. Тяжелым ознобом сотрясло все тело. Она приложила ладонь к пылающему лбу и только на спину смогла перевернуться. Дойти бы до кувшина с водой, что стоял неподалеку, но, кажется, и не шевельнуться лишний раз.

На счастье, скоро пришла Варьяна — как обычно, проведать с утра и спросить, не нужно ли чего да чем меньшица княжеская хочет нынче заняться, кроме дел нужных и неотложных. И тут же, как увидела Грозу придавленной недугом к постели, наставница заквохтала, выспрашивая, что случилось. Но, не дождавшись хоть какого-то ответа, потрогав распаленный лоб Грозы, охнула и убежала. Верно, за подмогой.

И лишь через вечность, наполненную свинцовой тяжестью, захлопотали кругом женщины. Запахло травами и медом. Но сколько бы Грозе ни подносили разных отваров, чтобы выпила — жар снять — а она ничего не могла в рот взять. Все казалось, что навредят они, призванные с хворью бороться, ее ребенку, который в чреве еще не окреп. Но не могла она объяснить это никому, никому не могла сказать.

Кажется, плакал кто-то рядом — наверное, от отчаяния. Уже и, чего скрывать, силой напоить пытались, за Гроза только давилась душистой жижей, не глотая.