Книга Мир глазами Тамы, страница 4 – Кэтрин Чиджи

Хотя прачечную держали закрытой, я знал, что в доме есть и другие двери. Так уж заведено в домах. Я слышал шаги людей в замкнутых пространствах, их вопросы и просьбы: «У нас дрова кончились?», и «Не видела мою зажигалку?», и «Будь умницей, завари чайку». По ночам они всхлипывали и вздыхали, а каждое утро и каждый вечер в комнате по другую сторону стены вдруг ни с того ни с сего начинался ливень, он хлестал в такт звукам из цилиндра-водонагревателя, а потом так же внезапно прекращался. Время от времени в доме начинала выть буря, она перемещалась из комнаты в комнату, и мне думалось, что она уж наверняка доберется до меня, подхватит и унесет прочь, далеко-далеко, будто какое-то семечко. Когда буря бушевала, я всегда кричал, звал Марни и не замолкал, пока все не затихало – тоже в один миг, – и тогда я лежал на спинке у нее на руках, она покачивала меня и пела «чмок-чмок, души в тебе не чаю…», я закрывал глаза и проваливался в темноту гнезда, во времена, когда я был еще слепой и бесперый, ветви качались, а мать пела мне свою песню.

Желтоволосый сказал:

— Это не ребенок. Я боюсь, как бы ты не решила, что он – младенец.

— Я знаю, что он не младенец, – отозвалась она. – У младенцев не бывает перьев. И клювов. Младенцы не едят сырое мясо. – Она заворковала надо мной, протянула свой розовый мизинец, и я стал его покусывать.

— Если бы я мог переиграть все, что случилось, то так бы и сделал, – сказал он. – Ты знаешь, я никогда не обижу тебя, во всяком случае нарочно. Я же не монстр какой-нибудь.

— Кто хороший мальчик? – мурлыкнула она. – Кто самый лучший мальчик?

Я не был единственным животным, которого они взяли в дом: до меня доносилось блеянье осиротевших ягнят, и я видел, как Марни разводит им в тазике молоко, а потом моет бутылочки и резиновые розовые соски.

Мало-помалу она начала пускать меня в другие помещения – в кухню, холл, гостиную, – а сама шла следом со скользкой синей коробкой, которую я давно перерос.

— Ты хоть понимаешь, что выглядишь как сумасшедшая? – спросил желтоволосый, но она совала коробку мне под хвост, приговаривала «какай туда» и хвалила каждый раз, когда я так и делал, да еще и угощала всякими лакомствами, а все потому, что любила меня.

Я помню, что желтоволосый постоянно наблюдал за ней. Смотрел, как она снимает грязную одежду, или расчесывает длинные черные волосы, или подбирает мои перья и распихивает их по карманам. Время от времени он садился на стальной табурет и смотрел, как она наклоняется к морозильной камере.

— Разве я не везунчик? – говорил он, похлопывая ее бок и причмокивая губами. А она иногда обрывала его, а иногда смеялась, садилась к нему на колени и прижималась губами к его рту, наверное, кормила. А потом они, смеясь, уходили в другую комнату, и я слышал его голос: «Марни, Марни, Мар, Мар, Мар».

Это было первое выученное мною человечье слово, и, наверное, оно остается самым любимым, хоть я и знаю их теперь бесчисленное множество. Когда в доме становилось тихо и я оставался один, то начинал тренироваться, произнося: «Мар, Мар, Мар, Мар». Я чувствовал, как воздух наполняет меня и выходит наружу, как гудит в нижней части гортани при попытке воспроизвести этот звук. До чего же странный у них язык, неуклюжий, невнятный! В сравнении с моим он до сих пор кажется каким-то корявым. Я напрягал разные мышцы, заставлял вибрировать разные мембраны, задействовал грудную клетку, горло и даже язычок, пока не произнес верно это первое слово. А потом освоил еще одно, и еще.