Книга Птенчик, страница 74 – Кэтрин Чиджи

Из братьев и сестер Доми в церковь до сих пор ходит один Питер, младший. То есть отсев чудовищный. Зато его мать исправно посещает церковь каждую неделю, а раз в месяц исповедуется. В каких грехах она кается, мы знать не знаем, но между собой любим сочинять.

Эмма убегает искать шоколадные монетки — под диванными подушками, в горшках с цветами. Снуют туда-сюда сиделки, рисуют на лицах стариков листики клевера. Сони не видно, и для меня это облегчение: я сказала Доми, что спрошу ее, не родственница ли она миссис Прайс, но по дороге моя решимость улетучилась. Эмма попросилась сюда со мной, не могу же я завести этот разговор при ней. Мы так долго ее оберегали.

— Вы кто? — спрашивает отец.

— Джастина, — отвечаю, — твоя дочь. А вон Эмма, ищет клад. Твоя внучка.

— Что за сборище?

— Небольшой праздник. День святого Патрика.

К отцу подсаживается сиделка, окунает кисточку в зеленую краску.

— Доброго вам утречка! — улыбается она. Уже полтретьего. Слегка касаясь ладонью щеки отца, она начинает рисовать трилистник, но отец почти сразу отмахивается.

— Простите, пожалуйста, — говорю. — Он устал.

— Не устал, — возражает отец.

— Ничего, мистер Крив. Может, попозже. — С этими словами сиделка переходит к другому подопечному.

— Что здесь за сборище? — спрашивает отец.

— Небольшой праздник, День святого Патрика отмечаем.

— Вы кто?

— Джастина. Твоя дочь.

Из вестибюля на сцену врываются танцовщицы в коротких платьицах, в париках с тугими кудряшками. Даже сквозь грим видно, что это десятилетние девочки. Отец соскребает со щеки листок, смотрит исподлобья на позеленевшие пальцы.

— Давай я. — Послюнив кончик салфетки, стираю грим.

Наконец замечаю ее — Соню: она стоит возле тележки с кофе и чаем, беседует с другой семьей, смеется. Чмокает в щеку старика в футболке с надписью “Поцелуй меня, я ирландец”. Позволяет касаться своего плеча, руки. Как будто миссис Прайс вернулась. И даже спустя столько лет, после всего, что случилось, я невольно думаю: не трогайте ее, она моя.

Когда я нашла на ручке с парома невидимые чернила, то спрятала ее поглубже в ящик стола. Не хотелось ее видеть, прикасаться к ней, верить в то, на что намекали тускнеющие мамины строки. И все же эти призрачные письмена не выходили из головы. Если бы кто-нибудь их растолковал, оправдал миссис Прайс! В былые времена я сразу побежала бы к Эми, но мы теперь почти не разговаривали, да и все равно она бы только злорадствовала — дескать, она сразу раскусила миссис Прайс — и настаивала бы на том, чтобы ее разоблачить, а я колебалась. На большой перемене я уже не завтракала с Эми в ливневых трубах, а сидела с Мелиссой и ее компанией. Впрочем, и им не расскажешь — перестанут со мной разговаривать, стоит мне заикнуться, что миссис Прайс, несравненная наша миссис Прайс, меня обманула. Карлу тоже не расскажешь — я его избегала, стыдясь своей глупой безответной влюбленности. И уж конечно, я не могла рассказать отцу — он с недавних пор ходил такой счастливый! Никаких больше бутылок по углам, никаких ночных бдений под грустные пластинки.

Но миссис Прайс будто стала обращаться со мной по-другому, будто охладела ко мне. Может быть, как-то узнала о моем открытии? На следующей неделе она попросила остаться не меня, а Брэндона и Джеки — своих новых птенчиков. Или она всего лишь старалась не подчеркивать, что у нее роман с моим отцом — не хотела пока афишировать?