Книга Кровавый вечер у продюсера, страница 25 – Николай Леонов, Алексей Макеев

В конце концов она с раздражением вдавила до упора красную кнопку пульта, как будто он мог выключить поток тревожных мыслей в ее голове. В отличие от них, тибетские чаши покорно смолкли.

Ножкина смотрела на пустой экран телефона. Ноль сообщений и, конечно, столько же пропущенных звонков. Мужчина, которому она преподнесла славу на блюдечке, точно не думал о ней в этот момент. И даже не отвечал на приглашение зайти до ужина, которое она скрепя сердце отправила час назад. А теперь писательская натура брала свое, и Ножкина мазохистски сочиняла переписку любимого с многочисленными поклонницами, чьим цепким взглядам она который год вела неустанный учет.

Вера нервно сплела тощие ноги в ядовито-зеленых легинсах со змеиным принтом и поднялась, чтобы унять волнение, пройдясь по комнате. Сама себе она показалась узкобрюхим удавом, готовящимся внезапно напасть на доверчивого хозяина. Нет, Вера знала, что на каждой съемочной площадке шутили над ее органичной любовью к питоновому принту. «Пришла в своем». «На воре шкура горит». «Волк в змеиной шкуре». «Шкуру на сапожки, язык на подошву».

Возможно, те, кто говорил о ней так, не ошибались. Ее мать с детства твердила, что у нее скверный характер. Называла гадюкой, змейкой на шейке, змеюкой, подколодной змеей. Другие тоже думать иначе не спешили. Так что Вера решила изучить «Жизнь животных» Альфреда Брема, которую отец с трудом достал к ее дню рождения в начале девяностых, с утилитарной, так сказать, точки зрения.

Она изучила повадки змей и обнаружила, что свое уродство — выпирающие зубы — те обратили в ножи, прокалывающие оперение бьющихся в попытках освободиться птиц. В своей жизни на роль смертоносных клыков юная Вера обрекла слова.

Окружающие использовали их бездарно и, как ее мать в бесконечных спорах с отцом, бесцельно. Вера же получила диплом преподавателя истории, чтобы в совершенстве освоить науку о человеческой мотивации. Люди, едва слезшие с пальмы и покрывавшие стены темных пещер пиктограммами со сценами недавней охоты или выигранной войны, не сильно отличались от ее соседей в хрущевке за пожарной частью. Ими двигали те же мотивы. Просто на кон были поставлены километры девственных прерий, а не серый от пыли соломенный коврик в общем коридоре, сдвинутый отечной ногой в прелом тапке к порогу соседской квартиры.

Вера воплощала в репликах своих персонажей этот властный жест уверенного отчуждения того, что не принадлежит по праву, оплачено потом и кровью других людей. Заставляла их убедительно лгать, изысканно унижать, проникновенно жаловаться, величаво прощать и влюблять произнесенным признанием в любви. В результате зрители поставленных по ее сценариям картин (те, что с мозгами) добивались богатства и любви. Вера же была одинока, поскольку питала слабость к мужчинам из киношной среды. Эти не велись на манипуляции и были падки на то, чем Ножкина не обладала, — красоту.

Она пробовала крутить роман почти со всеми статусными мужчинами могущественной и противоречивой киноимперии Гузенко, надеясь таким образом закрепиться в ней и наконец устроить свою женскую судьбу. Но даже вылезший из-под пыльного бархатного занавеса провинциального театра Гурин ускользал из ее цепких рук в чужие объятия. И конечно, до Веры дошли слухи, в чьи.