Книга Скверное место. Время московское, страница 69 – Вадим Тихомиров

— А как ты положишь меня к себе, если я должен лежать в своей, ментовской, больнице?

— Ерунда. Я договорюсь, у меня там есть знакомые. А когда придет время тебя выписывать, мы в истории болезни напишем, что ты здоров. А потом… Потом будет потом. Будем решать в частном порядке.

— А если всплывет?

— Если сам не проболтаешься, не всплывет. В любом случае решать тебе.

— Скажи, а где я мог подхватить эту заразу?

— Так ты не в школе работаешь с детьми, дружище! Вспомни, с каким контингентом тебе приходится каждый день встречаться. Бывшие зэки, бомжи и другая нечисть. А она как ты сказал, эта зараза – передается воздушно-капельным путем. В основном. Но даже тараканы и мухи могут быть разносчиками болезни, а я как понимаю, в твоей общаге этого добра хоть пруд пруди. Но это опять же мои предположения. А пока… давай по коньячковскому!

* * *

Утренние минуты имели парадоксальное свойство. Они то растягивались до бесконечности, то спрессовывались в невидимую точку. И Большаков, и Рязанский не были знатоками законов физики, но это загадочное явление природы времени их затрагивало напрямую. Пять раз в неделю они обязательно опаздывали на работу и всегда приходили вовремя. Удивительно!

Вот проснувшийся будильник будит их треском своих запчастей. Вот они медленно, словно соревнуясь в неторопливости, встают со своих узких кроватей и не спеша, по очереди, идут умываться. Вот они молча завтракают, еле двигая ложками. Вот они словно нехотя пьют чай. Вот они одеваются, как никуда не спешащие джентльмены из далекого Альбиона. Кажется, что в запасе у этих двух господ еще целый вагон времени, к которому прицеплена для красоты маленькая тележка с разнокалиберными часиками, но, как только они подходят к двери и бросают взгляд на будильник, выясняется, что если они не начнут забег, то на службе они, скорее всего, появятся уже в начале десятого.

И начиналась гонка, которая длилась ровно сорок минут. Они бежали до автобусной остановки, потом до метро, потом ускорялись до стремительного шага на финишной прямой, когда оставалось дойти до Садово-Спасской всего несколько сот метров. Без пяти минут девять майор Рязанский и капитан Большаков заходили в свой кабинет, и рабочий день начинался. Так повторялось изо дня в день, и они не хотели ничего менять в своем расписании. В однообразии и монотонности их пребывания в столице утреннее ускорение было вместо зарядки, вместо пробежек и гимнастики, это была какая-то детская игра с элементами ритуала для взрослых переростков.

Но сегодня все было по-другому. Они и в самом деле опаздывали, но при этом просто стояли на одном месте, перед общежитием, хотя на улице не на шутку подмораживало и наручные часы показывали, что, если не произойдет чуда, они окажутся на работе не раньше половины десятого, а этот факт не останется незамеченным для вышестоящего руководства, которое не любило опаздывающих сотрудников.

Нет, экзекуций не было, Главное управление по борьбе с организованной преступностью все же не какой-нибудь заштатный райотдел и не областное УВД, где все по струнке ходят, нет, тут просто долго и монотонно выговаривали все, что о тебе думали, а потом отправляли во внеочередную командировку на Северный Кавказ. А когда человек возвращался, его снова отправляли. Опять на Северный Кавказ. Снова и снова чувствовать себя Лермонтовым никто по доброй воле не хотел, потому все старались приходить вовремя. Но все люди-человеки, и с кем не бывает… Тогда в ход шло лишь одно противоядие. Склонить повинную голову, принять на себя весь мрачный гнев начальства, повиниться жалобным голосом и выставить на стол литр коньяка. И тут главное – не перепутать последовательность. Коньяк не работал без сурового монолога начальства и покаянных речей. Таким бесчувственным подношением можно было только усугубить свою вину.