Книга Скверное место. Время московское, страница 147 – Вадим Тихомиров

И вот тут пришлось опять ждать. Долго ждать. Черепанов застрял. Если голова его уже была внутри, то плечи никак не хотели протискиваться в узкое отверстие. Хоть и тренировался он днем, пролезая в сколоченный из деревянных брусков прямоугольник, по размерам как будто совпадающий со всеми форточками здания УВД, но что-то он не просчитал. А что именно, Алексей уже понял, когда беспомощно завис метрах в пятнадцати от земли. Ему не во что было упереться. Ноги, так хорошо помогавшие ему днем, теперь просто болтались в воздухе. И позвать на помощь было сложно, потому как стены между кабинетами были сделаны еще с советским знаком качества и не предполагали проникновения посторонних звуков, потому как особо ценные из них могли содержать и служебную, и государственную тайну. Нет, рано или поздно Большаков его услышит, вскроет кабинет Меркушова, но тогда это будет полный форс-мажор, и доводить до этого было нельзя, поэтому Алексей продолжал извиваться, яко змей в ловушке. И если бы кто-то проходил внизу, то изумленному взору предстала бы странная, просто фантастическая по бессмысленности картина. Полчеловека торчало из окна четвертого этажа Управления внутренних дел и отчаянно дергало ногами.

— Может, ему пинка сзади дать? – спросил с крыши Лева Милицин, еле сдерживая смех. – А что, я готов.

— Отставить трепаться! Готов он… Ты готов, зато я не готов слушать твою глупость, – приказал Большаков. – Ждем.

И, когда Черепанов окончательно потерял надежду протиснуться внутрь кабинета, ему представились утро завтрашнего дня и огорченное лицо Большакова.

«Ну да, – подумал он, тяжело дыша. – Завтра Андрюха будет разочарованным, а послезавтра начнет надо мной ржать и остаток дней будет припоминать, что я как сосиска болтался в форточке».

Тут и случилось чудо. Самолюбие ли подтолкнуло его вперед, или плечи как-то сами нашли правильное положение, но не прошло и тридцати секунд, как он с грохотом повалился сначала на подоконник, а потом и на пол. Следующие минут пять он даже не шевелился, лежал с закрытыми глазами, прислушиваясь к ноющим мышцам. Лишь успокоив бешено стучащее сердце, он отцепил от себя спасательный пояс, встал и начал исследовать кабинет. На ящиках стола, на сейфе, на шкафах он нашел волоски. Везде, кроме окна.

«Странный этот Меркушов, – размышлял Черепанов, высвечивая каждый сантиметр кабинета и набрасывая в блокноте схему расположения меток. – Столько лет в милиции, а в милицию не верит. Весь из себя такой осторожный, а просчитать, что в кабинет можно попасть с улицы, не смог. Ну и какой он после этого Феликс, да еще железный? Дровосек он железный, дятел безмозглый, а не Феликс Эдмундович!»

Следующие два часа Черепанов маскировал записывающую аппаратуру, которую вместе с инструментом спустили с крыши собровцы. Микрофоны для качественной звукозаписи он спрятал в розетках, миниатюрную видеокамеру – в люстре. С этим пришлось повозиться. Ее нужно было установить таким образом, чтобы в кадре были все возможные действующие лица и обязательно сейф, где могла лежать доля Меркушова.

Тщательно, до пылинки, убрав следы своей деятельности, Черепанов опять проверил метки. Одна из них отсутствовала, то ли воздухом из окна ее сорвало, то ли он задел, когда работал. Вот это было действительно плохо. Им только не хватало, чтобы, придя утром на работу, начальник отдела по борьбе с экономическими преступлениями стал бы нервничать, уничтожать следы, рвать привычные ему контакты и потом уйти в несознанку. А что ему предъявишь после этого? Чаплыгин и Карташов, выгораживая начальника, все могут взять на себя, и он останется чистеньким. Еще и невинно оскорбленным прикинется.