Книга Поручик Ржевский и дамы-поэтессы, страница 4 – Иван Гамаюнов

— Немедленно отойдите и притворитесь, что вы меня не видели.

— А! — догадался Ржевский. — Чтобы никто ничего не подумал?

Незнакомка на мгновение перестала сердиться и как будто хотела ответить: «Хорошо, что вы понимаете», но в итоге промолчала. Только фыркнула.

— А всё-таки, мадам, — не отставал Ржевский, — что вы здесь делаете? Мужа выслеживаете? Он, как видно, любит танцевать?

— Что? — дама искренне изумилась. — Муж? Танцевать? О чём вы?

Поручик вынужден был пояснить:

— Знаете, мадам, если б я увидел незнакомку в неприметном платье, которая прячется возле входа в обитель порока…

Дама насторожилась:

— Обитель чего?

Кажется, она оказалась в этой гостинице впервые и потому не успела выяснить назначение всех помещений.

Ржевский уточнил:

— Знаете, куда ведут двери, возле которых вы прячетесь?

— В танцевальный зал, — нерешительно ответила дама. — На дверях табличка. Там написано.

— Мадам, — поручик многозначительно крякнул, — это вход в… бордель. А табличка висит затем, чтобы у особ, которые ожидают приглашения на танец, не было неприятностей с полицией.

Дама заметно покраснела, тут же вышла из-за портьеры и опасливо покосилась на двери в танцевальный зал.

— Вы подумали, что я выслеживаю здесь мужа?

— Будем считать, что никто ничего не подумал, — примирительно сказал Ржевский. — Будем считать, что вы просто так тут стояли, а я мимо проходил.

На лице незнакомки промелькнуло что-то вроде благодарности и поручик, ободренный этим, произнёс:

— Позвольте представиться…

Однако дама тут же перебила:

— Нет, это лишнее. Благодарю, что просветили меня по поводу танцевального зала, но я не ищу здесь знакомств.

«Это всё осень, — опять подумал Ржевский. — Неудачное время для амурных дел». Но раз беседа с дамой завязалась, следовало продолжать.

— И всё же я представлюсь: Александр Аполлонович Ржевский.

— Зачем мне знать ваше имя? — спросила незнакомка и нахмурилась, явно не собираясь называть своё.

Ржевский не сдавался:

— Зачем? Чтобы я мог угостить вас горячим кофеем. День сегодня холодный, а я так понял, что у вас нет никого, кто мог бы согреть вас в жарких объятиях.

Поручик пристально посмотрел на даму. Конечно, зима ещё не наступила, но жажда тепла в этой прелестнице уже могла пробудиться.

— Так что же? — спросил он. — Хотите кофею?

Запоздало вспомнив просьбу Алексея Михайловича на счёт приличного поведения, Ржевский добавил:

— Кофей — это ведь самый невинный напиток. Никто ничего не подумает.

Дама наставительно заметила:

— Надо говорить «кофе». «Кофей» — это просторечие.

— А я — человек простой, — ответил Ржевский. — Вот, к примеру, если вижу красивую даму, то так ей и говорю: «Мадам, вы моя боль».

— Боль? — не поняла дама.

— «Боль» — это по-французски «красавица». Разве нет?

— «Красавица» это «бэль», а не «боль».

Ржевский задумался:

— Разве? Но согласитесь, созвучие неслучайно. Ведь когда красавица отказывает, это так больно! — Он состроил жалобную мину. — Может, всё-таки выпьем кофею?

— Кофе, — повторила незнакомка. — Неужели вы не чувствуете, что для русской речи «кофе» гораздо естественнее, чем «кофей»?

Ржевский не знал, что ответить, но дама, не замечая этого, воодушевлённо продолжала:

— Конечно, многие литераторы в своих сочинениях пишут «кофей», зато Пушкин пишет «кофе». Пушкин, — она мечтательно вздохнула, — это образец правильной русской речи, и на него надо равняться.